Я снова посмотрела на курочку. Глазки-бусинки блестели в полутьме. Она будто бы смотрела прямо на меня, причем отнюдь не добрым взглядом. Хуже того, с откровенной злобой.
– Протяни руку.
Я на автомате протянула руку. Бабушка насыпала зерен мне в ладонь.
– Покорми ее!
– Не хочу, она меня клюнет.
– Покорми.
– Я правда не хочу!
Подступала паника. Я всегда слушалась бабушку, больше, чем все родственники. Не знаю почему, просто оно всегда так было. Но в тот момент мне хотелось закричать. Я чувствовала, как бабушка смотрит на меня сквозь мглу. Она заговорила довольно холодно:
– Да, маленькая, ты права. Она может тебя клюнуть. Но, если ты не будешь нервничать и бояться, этого не произойдет. Знаешь почему?
– Почему?
– Потому что, хотя разговаривать с нами курочка и не умеет, она ощущает твое состояние. Чувствует твои чувства. Если ты успокоишься и будешь с ней ласкова, она и это почувствует.
Медленно, осторожно я протянула ладонь к дергающейся головке. Курочка несколько секунд смотрела на меня, потом подошла ближе. Рука моя дрожала. Я почувствовала клевок, а потом более нежные прикосновения – курочка собирала зерна с моей ладони. Я почувствовала, как ее пушистая грудка тычется мне в пальцы. Ее тепло, та самозабвенность, с которой она склевывала зернышки, – все это было очень похоже на доверие. Как будто курочка лишь мне готова была вручить свою хрупкую и драгоценную жизнь. Лицу стало тепло от слез. Я отвернулась от бабушки, чтобы она их не видела.
И все же до меня долетел ее голос – мягкий, но рассудительный:
– Она сломала лапку, но поправилась. Все дело в том, что внутри она очень сильная. И теперь ходит совсем прямо. Это очень хорошо.
Остаток лета прошел незаметно. Ясный холодный свет осени развеял нежное тепло. Друзей я не видела. Почти все время проводила дома, хотя мама иногда брала меня с собой за покупками, навьючивала мне на детские плечи тяжелые мешки с рынка. Видимо, по пути домой прохожим я казалась не ребенком, а ходячей грудой авосек. По возвращении руки у меня болели, но это меня не тревожило. Ощущение, что меня не видели, что я оставалась скрытой, очень успокаивало.
Когда это странное судьбоносное лето завершилось, меня ждало очередное начало. Ждало в тот день, когда я пришла в новую школу. Мне запомнился и сам день. Пронзительная прохлада раннего утра, когда мы вышли из дома; крахмальная опрятность школьной формы, купленной с рук, перешитой бабушкой, а потом отстиранной мамой, – выглядела она как новенькая. Помню, как верхние слои одежды шевелил прохладный осенний ветерок, а внутри, в желудке, копошилась теплая вязкая тревога. Какими окажутся мои одноклассники? Будут ли они больше меня? Заведу ли я друзей?
После той ночи в полицейском участке случались моменты, когда тело мое вдруг тяжелело, мне не хватало воздуха. Сердце неслось наперегонки с самим собой, в голове трепыхалась обморочная ленточка. Предметы теряли связность, небо превращалось в зыбкую яркую дымку, а все, что внизу, становилось полосой темной тени. Нужно было постоять смирно, закрыв глаза, вслушиваясь в гудение сердца, – и тогда все проходило.
От ворот я осмотрела здание школы. Большое, простой архитектуры. Три этажа, много окон, опоясывающих его аккуратными рядами. Бетонная облицовка была гладко-охристого цвета, она контрастировала с темными мутными окнами. На крыше красовались какие-то крупные китайские буквы, скелетообразные конструкции, составлявшие слово «Мин» – название школы. «Мин» означает «яркость», но ничего яркого я не заметила: охристая краска на стенах давно выцвела. Пока я все это разглядывала, во двор через главные ворота вошла довольно большая группа учеников. Сердце забилось сильнее. Тяжесть легла на грудь. Я подняла глаза на маму. Лица не увидела – оно скрывалось в тени, а небо над ней превратилось в слепящий простор. Я моргнула. Промямлила:
– Я плохо себя чувствую. Можно мы, пожалуйста, придем завтра?
Маминого лица я не видела, но сразу же поняла, что просить бесполезно. Голос ее был тверже камня.
– Нет, ты пойдешь на уроки. Ты уже не маленькая. Мы потратили много денег на твою форму. Мы потратили на тебя много денег.
Я отвернулась, в мозгу потрескивающим электрическим вихрем закружилась обморочная дурнота. Земля будто прыгнула мне навстречу, я с трудом удержалась на ногах. Шагнула вперед, вступила в поток детей, втекающий в здание. Внутри пахло распаренными телами и тряпичной обувью, звучал приглушенный и возбужденный шепот сгрудившихся учеников, которые проталкивались по длинному узкому коридору и выплескивались в большой актовый зал.
