Нам велели сесть, потом провели перекличку, направили нас к одному из шести учителей, которые стояли, сложив руки на груди, и наблюдали. Младшая школа, в которой я училась раньше, была маленькой: в двух улицах от дома, едва ли не обычная отремонтированная квартира с тесным двориком, где играло человек пятнадцать детей. В сравнении с этой она казалась совсем крошечной. Мы, ученики, опасливо переглядывались, глаза скользили по бесконечным рядам детей – смущенных, настороженных. Я нервно, искоса оглядывалась – не хотелось выделяться, в желудке плескалось волнение.
А потом я увидела Цзиня. В первый момент просто не поверила своим глазам. Страх сменился волнением – увидев знакомое лицо, я почувствовала надежду. Как будто ситуация утратила свою странность, появилось нечто знакомое, за что можно зацепиться: надежная скала в грохочущем водопаде неведомого и непостижимого. Я улыбнулась, нагнула голову, подняла руку, изо всех сил пытаясь привлечь его внимание. А потом он отыскал меня взглядом в этом море детей. Я думала, что больше никогда его не увижу, и все же он был здесь.
Вид у него в форме был непривычный, он казался выше и суровее, взрослее, хотя мы не виделись всего несколько месяцев. Но дело было не только в этом. В тот миг, когда взгляд мой упал на него, я вернулась в то место, к боли, сочащейся из плеча, к неистовству собственных криков, отдающихся в голове. Но ужас нашего с ним общего опыта теперь смягчился облегчением от того, что он снова передо мною. Я улыбнулась еще шире. Глаза его скользнули по мне. Я уловила в них узнавание. А потом он отвернулся.
Наверное, он имел полное право меня игнорировать. Он взял на себя вину за мое преступление. Его оставили в заключении, а я вышла из того здания и больше Цзиня не видела. Как не видела с той ужасной ночи никого из своих друзей.
Существует особый вид одиночества, который ты испытываешь, находясь в толпе, особенно в толпе незнакомцев. Отчаянно надеешься на дружеский кивок, на приязненную улыбку. Тебе кажется, что все здесь друг с другом знакомы, лишь ты одна, и от осознания этого дрожишь и краснеешь. Это, видимо, как оказаться на людях обнаженной – ты особенно остро чувствуешь свою уязвимость. И увидев кого-то знакомого – пусть и не слишком тебе приятного, – ты извлекаешь из этого узнавания уверенность и облегчение и потому проникаешься расположением к этому человеку. При виде Цзиня меня будто обдало теплом, не просто потому, что он стоял передо мною цел и невредим, но еще и потому, что он оказался связкой со знакомыми вещами – прошлым, нашей дружбой, в его присутствии мне стало гораздо легче выносить свою неприкаянность в этой странной новой реальности. Только он от меня отвернулся.
Это стало потрясением. Я с новой силой почувствовала свое одиночество. Началась перекличка. Нас выстроили рядами. Я во всем участвовала в полном замешательстве. Страшно злилась на маму – и зачем она вообще меня сюда отправила? Вечера, когда мы с друзьями играли на улице, теперь казались мне временем блаженной свободы, дивным этапом, который завершен безвозвратно. Я подумала про А-Лам. Знала, что ей ужасно не хотелось, чтобы родители увезли ее отсюда, но сейчас я ей завидовала. Она сумела всего этого избежать.
Меня отвели в класс, указали парту. Учительница выглядела невозможно старой, хотя на деле ей вряд ли было больше сорока. Темные, аккуратно причесанные волосы были с проседью, лицо мягкое, пухловатое, глаза черные, влажные. Звали ее Чу Хуа – она объяснила, что это название цветка, крупного, яркого, а главное – он прекрасно растет, если создать ему подходящие условия. В этом, добавила она, и состоит ее задача в отношении нас. Она поможет нам «расти» в подходящих условиях.
Она много улыбалась и этим расположила меня к себе, а еще я всегда хотела быть высокого роста, потому что в этом возрасте рост – как золотая монета. Чем ты выше, тем больше сверстники к тебе прислушиваются. Так что «расти» хотелось всем. Я попыталась вслушиваться в то, что она говорит. А что до Цзиня, я не знала, в какой класс его определили, да и не хотела знать. Как по мне, пошел он на все четыре стороны.
Чу Хуа объяснила, что на каждом уроке будет время слушать и время задавать вопросы. Когда дойдет до вопросов, к ней нужно будет обращаться «госпожа» или, если нам так больше нравится, «мадам». Какой-то мальчик помладше, сидевший на задней парте, – он мне чем-то напоминал Фаня – спросил писклявым и недовольным голосом:
– А можно вас называть Цветочницей, если мы захотим?
Тут мягкое сдобное лицо «мадам» впервые потемнело. Губы сжались.
– Нет, так делать не надо.
И она опять посветлела.
– Народ есть народ. Но народ – это еще и наследие.
Меня всегда завораживали слова. Я хваталась за них, особенно за незнакомые. Перекатывала во рту, пробовала на вкус, точно конфету. Слова «наследие» я не знала. Поэтому принялась повторять его шепотом.
– Да?
До меня вдруг дошло, что учительница на меня смотрит.
– Ты хотела что-то сказать?
