Я почувствовала, как краска заливает щеки до самых скул, как меня прожигают взгляды других учеников. В словах Чу Хуа не было никакой резкости. Мне отчаянно захотелось ей ответить, сказать, что я тоже хочу расти, как цветок, что у меня и в мыслях не было ей грубить. Но слова застряли в горле, щеки вспыхнули.
Чу Хуа отвернулась, лицо ее вновь посветлело.
– Вы тоже народ – и тоже наше наследие!
Она, сияя, указала на нас пальцем.
– Обыкновенные люди вроде вас – именно благодаря им у нас такая прекрасная, свободная страна. Люди из народа, преданные своей родине, хорошие люди, в которых вы обязательно вырастете. А знаете ли вы, кто лучше всех?
Этого мы не знали.
– Простой человек, патриот по имени Лэй Фэн[4].
Мы дружно моргнули.
– Я хочу задать вам еще один вопрос.
На лице ее заиграло оживление.
– Многие ли из вас пользуются зубной щеткой?
Мы переглянулись. Несколько храбрых в первых рядах подняли руки. За ними, но не сразу, то же сделали и остальные.
– Так вот, Лэй Фэн стал великим бойцом, но когда-то он был мальчиком ваших лет. Как и вы, он пользовался зубной щеткой. И знаете что? Пользовался он ею столько, что из нее выпали все щетинки, но он несколько десятков лет тер ею десны, не позволяя себе потратить ни единого купона, выданного ему Народным государством, чтобы купить новую. Он не хотел обременять коммунистический идеал своими личными нуждами!
На меня это произвело впечатление. Видимо, этот Лэй Фэн и правда был храбрецом, потому что я хорошо себе представляла, каково это, когда на щетке стирается щетина: очень быстро становится очень больно. И хотя мысль о том, чтобы тереть зубы голой деревяшкой, выглядела странновато, в этом чувствовалась особая самоотверженность. Еще по словам Чу Хуа выходило, что это был далеко не единственный храбрый и самоотверженный поступок Лэй Фэна. Он, когда работал в поле, отказывался надевать перчатки и пользоваться лопатой, ему хватало собственных рук, а освободившиеся вещи брали его товарищи. Причем происходило все это в зимнюю стужу.
К сожалению, Лэй Фэн погиб в результате несчастного случая.
Тот же мелкий мальчишка пискнул с задней парты:
– А какого несчастного случая?
Чу Хуа глянула на него свысока. А потом, не ответив, повернулась и одарила нас всех улыбкой.
Я подумала: наверное, он по несчастью что-то себе отморозил.
– Теперь, – продолжила Чу Хуа, – мы все споем песню в память о Лэй Фэне.
В этой песне оказалось много куплетов. Очень много. Первый был такой:
Каждый из нас должен был выучить наизусть по одной строфе, а потом продекламировать. Я учила на пару с суровой косоглазой девочкой, моей соседкой по парте. Когда до нас дошла очередь, она продекламировала все без запинки, а я запнулась и сбилась. И снова Чу Хуа бросила на меня суровый взгляд.
– Мямлишь что-то, когда надо молчать. А когда надо говорить, мямлишь. Ты что, только мямлить и умеешь?
По классу прокатился смешок. Я второй раз почувствовала унижение. Повесила голову. Потом была математика, все прошло нормально. Даже стало для меня облегчением. Я сделала задание быстрее многих, потому что хорошо считала. В освободившееся время стала записывать слова песни, которую не смогла продекламировать. Повторяла их в голове. В конце урока Чу Хуа, или «мадам», – как я и подозревала – заставила нас еще раз продекламировать наши куплеты из песни про героического крестьянина Лэй Фэна.
Когда очередь дошла до меня, я ничего не перепутала. Слова вылетали механически, без выражения, поэтому я больше не переживала. И уже от одного этого мне было легче. Я больше не стояла на видном месте, «обнаженной» в толпе сверстников. Если заучить набор слов и автоматически их произнести, можно стать почти что невидимой. Никто не станет на меня смотреть. Никто не станет мне досаждать. Никто меня не увидит.
