Примерно таким же образом прошли первые несколько лет старшей школы. Чу Хуа учила нас формально, заставляла зазубривать стихи и математические формулы, и, если кто-то из учеников путался или вообще молчал, она своей язвительностью и сердитым тоном голоса привлекала всеобщее внимание к его публичному унижению. В то же время она, похоже, искренне хотела, чтобы мы усваивали знания, и время от времени даже награждала конфетами учеников, одолевших важный рубеж. Была она бюрократкой, безраздельно преданной государству – как при Мао, так и при нынешнем главе, – но умела создать впечатление, что установленные ею правила помогут нам преуспеть в будущем; для нее, похоже, это было важно. Я ровным счетом ничего не знала о ее жизни за пределами стен нашего класса, но на меня она производила впечатление человека глубоко одинокого. Видимо, такие люди легко распознают друг друга. Время шло, воспоминания о друзьях детства – Чжене, Цзяне, Фане, А-Лам – делались менее мучительными, погружались в дымку прошлого, тоска утрачивала свою пронзительность. Я привыкла жить в изоляции, она напоминала старое драное одеяло, которое можно накинуть, поставив преграду между моим существом и внешним миром. Стихи я в классе декламировала автоматически, и, как только внимание учительницы смещалось на следующего ученика, я тут же уплывала в добрый мир, созданный в моем воображении.
Цзинь, разумеется, учился в той же школе. Не в моем классе, но я время от времени видела его в коридоре с другими мальчиками, хотя чаще в одиночестве: во дворе за школой, под старым цветущим деревом, с книгой в руках. Он, похоже, и сам был одинок, вот только его это, судя по всему, не смущало. Даже издалека он казался мне таким же замкнутым, как и когда-то. С того первого дня в новой школе мы так и делали вид, что не замечаем друг друга. Я разве что чуть-чуть ощущала его присутствие. Могла заметить издалека, и в памяти распускался робкий цветок с горьковато-сладким запахом. Время, проведенное тем летом с друзьями, перемешалось с другими образами и ощущениями. Кисловатым запахом мужского пота. Едкой вонью вымытых хлоркой полов. Прикосновением к стальному столу, круговоротом лиц – суровых, сердитых. Я не смогла бы заговорить с Цзинем о том, что случилось в ту ночь. И все же она висела между нами – как тьма, которую не могли полностью рассеять толпы учеников, собравшихся во дворе на послеполуденном солнце, с их жизнерадостной болтовней и воплями. Пройдет несколько лет, прежде чем мы с ним сможем заговорить друг с другом, и это будет уже не в стенах школы.
Это случится на площади Тяньаньмэнь.
Оповещая нас о школьной экскурсии, Чу Хуа лучезарно улыбалась, ее глаза, наполненные невероятным счастьем, блестели от слез. За все время, что она нас учила, я еще ни разу не видела ее такой. Прерывающимся голосом она объявила, что именно ее класс – наш класс – был выбран для особой экскурсии. Один из моих одноклассников, Цян Болинь, тут же выпалил вопрос, который крутился у всех на языке:
– А куда мы поедем?
Обычно, если кто-то учеников говорил в классе без спроса, Чу Хуа испепеляла его взглядом; смотрела, пока тебя не начинало крючить от боли и ты не начинал бормотать вполголоса что-то покаянное. Сейчас нет. Чу Хуа не могла сдержать собственный восторг и пискнула:
– Мы поедем на площадь Тяньаньмэнь. Нам предоставили возможность посетить мавзолей. Мы увидим… его. Вам всем выпадет счастье увидеть… Вождя.
Мы ахнули. Мао Цзэдун наряду с Конфуцием и первым императором считался одним из символов древности и величия Китая, только Мао умер совсем недавно, а репутации остальных складывались на протяжении тысячелетий. Хотя многие члены наших семей все еще залечивали раны «культурной революции». Разумеется, мы, дети, ничего об этом не знали – а если знали, то только смутно, догадками, на грани осознанного восприятия, в форме темных допотопных воспоминаний, которым сложно придать внятность. Поэтому, услышав слова Чу Хуа, мы заверещали и захлопали в ладоши, а она не стала смирять наше неистовство, лишь улыбнулась еще шире, и в глазах ее блеснули слезы гордости.
Домой я вернулась в крайнем довольстве собой. В школе я преуспела – не только потому, что не поднимала головы, но и потому, что отодвинулась на некоторое временно́е расстояние от тех дней, когда играла с друзьями на улице. Тогда я с большим трудом разбирала черты иероглифов, теперь справлялась с ними вполне недурно. Более того, я обнаружила, что мне по душе скрываться в книгах, которые нам давали читать. В каждой из них складывался из слов свой мир, в результате реальность испарялась, и я ускользала в душевное, нездешнее бытие.
