Я обрадовалась не меньше других. Как и они, я знала, что Мао способен побеждать гигантов – видела его образ на бесконечной череде стен, плакатов и флагов. Это он Великим походом прошел через весь Китай, он уничтожил всех наших врагов. В нашем детском сознании он был чем-то средним между героем и богом: персонаж сказки, отгоняющий чудищ от твоего порога. И вот меня выбрали посмотреть на Мао Цзэдуна! Постоять в нескольких метрах от него. Взглянуть ему в лицо.
В ту пятницу, вернувшись домой, я так и бурлила от возбуждения. Переступив порог, тут же натолкнулась на маму. Она приметила, что я чему-то обрадована, лицо ее вытянулось. Я не могла держать новости в себе. Сказала, что меня выбрали ехать на экскурсию смотреть Вождя. Эти слова я едва ли не пропела.
Мама скривилась, будто дотронувшись до чего-то горячего. Одновременно на лице у нее отразилась борьба, неуверенность. Мне и моим одноклассникам действительно выпала великая честь. Посетить не только сам мавзолей, но и святая святых. Оказаться на расстоянии вытянутой руки от самого Вождя. Я, будучи уже подростком, быстро сообразила, чем вызваны мамины метания. Они заключались в том, что, хотя ей ужасно не хотелось меня хвалить, она понимала, что выпавшая на мою долю честь благотворно отразится и на ее репутации.
Несколько минут она стояла неподвижно; ростом она все еще была немного выше меня, все еще могла смотреть на меня сверху вниз. По-прежнему раздираемая сомнениями, она наконец рявкнула:
– Смотри не опозорь там нашу семью. Перед лицом… Вождя.
Я, не сдержавшись, хихикнула. Против воли. Просто над тем, как мама это произнесла: резко, отчетливо, а потом голос вдруг дрогнул, смягчился. «Перед лицом… Вождя». Да, я тоже почтительно относилась к Мао Цзэдуну, но он уже умер, вряд ли он отреагирует, даже если я и опозорюсь. Тем не менее в голове у меня вдруг возник образ Великого кормчего, который проламывается через ограждение – точно зомби в одном из этих запрещенных американских фильмов, – вылезает из мавзолея и начинает бродить по городу в поисках моей мамы, дабы сообщить ей, как именно себя опозорила ее дочь.
К сожалению, мама не оценила моего внутреннего юмора и крепко стукнула меня ладонью по затылку.
Приближались выходные перед нашей поездкой на площадь Тяньаньмэнь, все больше и больше соседей узнавало о том, какой чести я удостоилась. В воскресенье вечером к нам в квартиру зашла тетя Чжао, застав нас всех за столом. Вид у нее был смущенный, а на меня она смотрела как на чудо, будто видела впервые. Они с мамой, как всегда, обменялись поцелуем в щеку, тетя Чжао пробормотала извинения за то, что помешала нам ужинать, но при этом не отводила глаз от моего лица. Когда молчание затянулось до неловкости, она подошла и уронила мне на колени красную розу – цветок был аккуратно завернут в целлофан.
– Я знаю, говорят, что совсем близко там не подойти. Но если у тебя, племяшка, будет такая возможность, положи, пожалуйста, этот цветок как можно ближе к… как можно ближе к
Я впервые за все время испытала не гордость, а смущение. Тем не менее пообещала тете выполнить ее просьбу. Она кивнула и незаметно вышла.
Мы продолжили есть. Мама, сощурившись, посмотрела на меня.
– Только смотри, веди себя безупречно. Смотри, не сделай при Мао ничего неподобающего!
Бабушка положила палочки на стол. Посмотрела на маму.
– А ты не забыла, дочь, что произошло в конце пятидесятых годов?
Мама – глаза пронзительные, опасливые – посмотрела на бабушку.
Бабушка продолжала жевать картофелину, поворачивая ее во рту ритмично и неустанно, как в сушилке для белья. Голос звучал мягко, миролюбиво.
– Я не люблю говорить о прошлом, – настороженно заметила мама.
– Но голод, дочь. Уверена, что ты его помнишь. Трупы на улицах. Это ведь ты тоже помнишь, да?
Мамино лицо напряглось от непонятных мне переживаний.
– Это тут при чем? Он был лидером нашей страны. Привел нас в современность. Столько нам всего дал. А лес рубят… щепки летят!
– И людоедство. В деревнях. Помнишь, когда это началось, дочь?
Было что-то страшное в бабушкином жабьем лице – что не вязалось с ее спокойным голосом.
Лицо у мамы посерело. Она подалась вперед, ближе к бабуле, протянула через стол длинную цепкую руку, выставив вперед один палец.
– Ты, ты… не смей говорить про такие
И тут мой братишка Цяо – ему было уже почти шесть – приподнял от еды свое личико, блестящее от размазанного жира. Посмотрел на маму.
– А что такое… блюдоество?
Бабуля любовно взъерошила гладкие волосы брата, не отводя при этом глаз от мамы.
– Да, дочь, ты права, не стоит мне говорить такие…
Мамино напряженное лицо немного расслабилось. Она снова принялась за еду.
– Но я тебе вот что скажу, – продолжила бабушка с тем же пугающим спокойствием. – Тела, которые они бросали гнить на грязной земле, тоже были пошлостью. От них, знаешь ли, воняло. Я до сих пор помню этот запах. Но вряд ли он был таким же мерзким, как та вонь, которую этот мешок дерьма испускает в своем чистеньком уютном мавзолее.
