Площадь Тяньаньмэнь полностью

В середине зала я увидела стеклянный саркофаг. Нас от него отделяли толстые бархатные канаты и некоторое расстояние; другие посетители стояли так плотно, что между ними ничего было не рассмотреть. Я пихалась и протискивалась, а длинная человеческая змея все ползла по кругу. Мне стало страшно, что я совсем не увижу… его. Но тут я пролезла кому-то под руку, и наконец-то мне все открылось.

Вот только я ничего не почувствовала.

Увидела я довольно тучного, лежащего на спине старика в сером костюме. Казалось, что лицо его покрыто той же оранжевой пленкой, что и всё в зале. Несколько секунд мне казалось, что я смотрю на какой-то манекен; я почти не сомневалась, что это подделка, статуя, вылепленная из воска, которую положили на место настоящего тела покойного Вождя. Дело в том, что, несмотря на все великолепие огромного оранжевого зала и на сияние оранжевого лица, Мао все равно казался малорослым, совершенно обыкновенным старичком. Он выглядел… как все.

У меня было лишь несколько секунд, чтобы обо всем этом поразмышлять, потом вид на Вождя снова закрылся, толпа поползла дальше, к выходу, в другое помещение. Тут было темнее, царил полусвет, на стенах висели черно-белые фотографии. На каждой из них какие-то мужчины стояли группой на фоне горы или болота. Это были выцветшие кадры 1934–1935 годов, Великий поход Красной армии, но я не стала их разглядывать. Я стояла рядом с одноклассниками, они пылко обсуждали трепет, который ощутили в его присутствии. Я попыталась присоединиться к этому хору. Бросила какое-то замечание – вроде того, что увидеть Мао по-настоящему совсем не то что на плакатах, – но оно потонуло в какофонии восхвалений, никто не услышал. Я почувствовала себя обделенной. Меня произошедшее явно не тронуло так, как остальных. Во мне чего-то недоставало, я не способна была почувствовать то, что чувствовать полагалось.

Я отошла в сторонку. Встала перед одной из черно-белых фотографий: группа понурых измученных людей, бредущих через перевал с винтовками на плечах. Выглядели они все старыми, обессиленными, и сейчас, когда я стояла в зале, в этом современном здании, между их жизнью и моей было так мало общего. Я оглянулась на своих одноклассников. Черты лиц было не различить в полусвете, зато отчетливо выделялся силуэт Чу Хуа – выше остальных, она вовсю жестикулировала, и я ощущала общий энтузиазм, воодушевление. Я снова повернулась к выцветшей фотографии. На миг попала в своего рода чистилище, выпала из времени и пространства – и чувство одиночества стало настолько пронзительным, что на глаза навернулись слезы.

Тут я почувствовала, что кто-то стоит со мной рядом. Подняла глаза. Это был Цзинь; его темные глаза мягко светились, лишенные всякого выражения; он вглядывался в фотографию. Он сильно вырос, подбородок стал тверже, черты лица взрослее, отчетливее. Он был недурен собой, но как-то холодно, отстраненно. Он коснулся рукою шеи, рефлекторно поправляя галстук, хотя на деле в его опрятном костюме все было в полном порядке. Посмотрел вниз, на меня, а потом бросил испепеляющий взгляд на наших одноклассников.

– Такое дерьмо собачье, – произнес он негромко. – Все эти завывания и заламывания рук из-за невежественного крестьянина, который отказался сделать шаг в современный мир.

Голос его не поднялся выше шепота, но я содрогнулась от потрясения. Никогда и никто, за исключением бабушки, не говорил плохо про Мао, да и она бы такого себе не позволила в общественном месте. А главное – Цзинь не сыпал ругательствами, как оно бывало с бабушкой. Его слова были взвешенными, презрительными и казались очень… продуманными. Я помню, что, вопреки собственной воле, опешила. А Цзинь отошел, ничего больше не сказав.

Когда я вернулась домой, наш коридор так и гудел. Соседи один за другим забредали к нам в квартиру расспросить меня робким тоном, приправленным изумлением. Каково это – увидеть его собственными глазами? Правда ли, что взгляд его следует за тобой по всему залу? Правда ли, что с годами лицо его делается все моложе? Мои ответы поглощали с упоением, смакуя каждое слово. Даже мама, похоже, не обиделась на меня за эти пять минут славы. Я старалась отвечать так, как от меня ждали.

Однако чем больше я говорила, чем старательнее вдыхала жизнь в свою ложь, тем омерзительнее себя чувствовала. Мне казалось, что каждое следующее слово тяжелее, медленнее выходит у меня изо рта – звуки разлагаются, превращаются во что-то чужеродное, колючее, безжизненное, не имеющее ко мне никакого отношения. Все равно что рождать камень. Минуты растягивались в часы, я делалась все более вялой, все сильнее выдыхалась, и вот ощущение тяжести просочилось даже в кости, трудно стало поднимать голову, выталкивать из себя следующую фразу. Мамина счастливая улыбка превратилась в оскал, а потом она больно ущипнула меня за мягкую кожу на животе.

– Госпожа Лю задала тебе вопрос, дочка! Не отвлекайся!