По счастью, соседи начали разбредаться по своим квартирам. Мама вгляделась в меня. Сощурилась, как будто я в очередной раз помешала ей осуществить самые благородные планы – вследствие моего невыразимого коварства и злокозненности. Но я так устала, что у меня уже не было сил ее успокаивать, что-то объяснять. Да и в любом случае я не знала как. Я уже собралась спать, но тут кто-то мягко дотронулся до плеча. По телу пробежала дрожь, я решила было, что очередной сосед явился расспрашивать о подробностях. Но, обернувшись, я увидела папу: его кротовьи глаза мягко светились в полумраке. Он тогда еще был выше меня, но мне уже казался низкорослым. Кроме того, он слегка горбился. Быстро мигнув – пять раз подряд, – он поднял руку, потер глаза, движением неловким, почти извиняющимся. Если мама моя была солнцем – жаром и пламенем в своей постоянной готовности устраивать выволочки, то папа – луной, время от времени меланхолически выглядывавшей из-за завесы ночных облаков. Он наклонился ко мне – фигурка, сгорбившаяся в полумраке, и в его телосложении, в его осанке уже сквозил облик старика, которым ему так и не суждено было стать.
– Возьми пальто, дочь. Я хочу, чтобы ты со мной прогулялась, – сказал он негромко.
– А куда мы пойдем?
– Возьми пальто.
Мы скользнули в ночь. Воздух был морозным, и с каждым выдохом во тьме появлялись клубы призрачного пара. Шли мы молча. Мне и в лучшие-то времена было непросто говорить с папой, а все те немногочисленные ситуации, когда мы оставались наедине, оказывались вообще мучительными. Мы миновали несколько улиц. Пересекли дорогу, попали на кладбище. Я подумала, что мы направляемся к одной из могил, но папа повел меня дальше, мы покинули кладбище с другого конца. Добрались до какой-то тихой улочки. Печальный свет заливал пустую автобусную остановку. За нею виднелся очерк длинной иззубренной стены. Когда мы приблизились, я разглядела рядом с ней какие-то разрозненные фигуры. Мы подошли еще ближе. Всего там было человек двадцать. Они стояли поодиночке, подавшись вперед, вглядываясь. Я в жизни не видела такого странного зрелища. Вопросительно посмотрела на папу.
– Что они тут делают? И что мы тут делаем?
– Это называется «стена памяти». Они… вспоминают.
– Что вспоминают?
– Ты же слышала в школе про «культурную революцию»?
Я кивнула.
– Про некоторые вещи учителя тебе не расскажут. Но ты уже большая, пора узнать правду. В тот период очень многие люди просто исчезли.
– Исчезли?
– Да. Их забирали. В основном ночью. Рабочих. Учителей. Инженеров. Интеллигентов. Некоторых сажали в тюрьму. Других…
Он осекся.
– Почему? – спросила я кратко и хрипло.
Папа однократно махнул своей маленькой рукой. Жест был одновременно и обреченный, и беспомощный.
– Я… я не знаю. Видимо, иногда для тех, кто занимает в правительстве высокие должности, власть становится самоцелью. Они хотят любой ценой удерживать эту власть. Стараются контролировать и других. Распоряжаться их жизнями. А порой и их мыслями.
Я нахмурилась. Мне было ясно, что папа пытается объяснить что-то ужасно важное. Но суть ускользала.
– А эти люди? Эта стена?
– Люди вывешивают на ней письма. Воспоминания. Рассказы о том, что с ними произошло в годы «культурной революции». Некоторые письма пришли из лагерей – узники тайком писали записки родным, с которыми их разлучили. Есть тут и рассказы о тех, кто так и не вернулся домой. Кем они были при жизни. Чем любили заниматься. Есть стихи, посвященные этим людям. Чтобы их… не забывали.
Папа всегда говорил негромко, но сегодня даже тише обычного. Он положил руку мне на плечо, легонько подтолкнул вперед.
– Иди посмотри.
Я подошла к этим людям. У самой стены стояли свечи, мягкий свет озарял обрывки слов на разноцветных листочках, аккуратно прикрепленных к камню. Некоторые люди стояли поодаль и бросали быстрые взгляды на определенные части стены. Позднее я поняла: они держат расстояние, чтобы разобрать, что написано, но чтобы никто не понял, какую именно надпись они читают. Из страха, что за ними следят государственные шпионы.
У меня, понятное дело, не было подобных мыслей и тревог. Я к этому времени уже полюбила читать: слова стали моей территорией свободы, среди них я чувствовала себя легкой, как воздух, и недосягаемой, как вершины гор. Я погрузилась в радости и печали историй о людях, которых больше не существовало, людях, которые как бы взывали ко мне со стены беззвучными голосами. Тут были рассказы о страданиях и великой любви; истории вплетались в ткань камня, имена ушедших выглядели вечными, будто звезды. Некоторое время я была лишь точкой во тьме, а потом вдруг ощутила папину руку на плече и снова вернулась в свое тело. В неверном мерцающем свете свечей, не произнеся ни слова, папа жестом подтолкнул меня к одной из надписей. Я вгляделась, стала читать.
