Я несколько секунд вдумывалась. Осмысляла эти слова. А потом меня озарило. Пришло понимание. Когда папу забрали, я еще, видимо, была совсем младенцем. Но он написал это про меня. Я почувствовала, как что-то рухнуло, едва не перекрыв мне дыхание. Повернулась к папе. Он дышал очень тихо, но не решался на меня взглянуть. Я отвернулась – не хотела, чтобы он видел слезы у меня на глазах. Очень мягко, на краткий миг, он сжал мне руку. Такое на моей памяти было единственный раз. Мы развернулись и шагнули обратно в ночь.
К «стене памяти» я приходила и после, но без отца. То, что он хотел мне сказать, в тот вечер было сказано, и больше мы к этой теме не возвращались. Но я стала ходить туда одна. Никому про это не говорила. Иногда шла сразу после уроков. Читала стихи, в том числе и то, которое написал для меня отец. Читала имена людей, которые исчезли. Я произносила их чуть слышно, и мне казалось – неважно, где они теперь, главное – так им чуть менее одиноко. Чуть менее одиноко делалось и мне самой.
Однажды я пришла туда в середине пасмурного дня. И увидела, что от стены осталась лишь груда мусора. Ее снесли на рассвете. Я давно подозревала, что рано или поздно это случится. Видела, что два-три человека идут по другой стороне дороги, но была совершенно уверена, что только я оказалась здесь ради мемориала. И стала единственной, кто скорбел о его утрате. Я не испытывала печали. Скорее онемение. Безнадежность. «Стена памяти» была постройкой крупной, собранной из чувств и красок прошлого, скрепленных любовью и утратой. Она была в определенном смысле… священной, потому что состояла не просто из кирпичей и цемента; на краткий, но бесценный миг она стала пристанищем для призраков прошлого.
Но как все это могло выстоять против безжалостного напора экскаваторов и бульдозеров? Что все это могло значить, если существовало нечто более сильное, злобное, жесткое, способное явиться и раздробить стену на куски? Мне вдруг показалось, что это неизбежная логика жизни: пропаганда всегда будет затмевать воображение; поэтов и миротворцев всегда будут истреблять те, на чьей стороне сила.
И все же. Я выучила наизусть слова, которые папа написал про меня; они продолжили жить у меня внутри. Скорее всего, и другие поступили так же.
Я встала на колени, взяла обломок белого камня, положила в карман. Серость неба над головой сгустилась до черноты, стал накрапывать дождь. Чувствуя, как холодные капли липнут к волосам и сбегают по коже, я ощутила наплыв теплой печали. Постояла несколько секунд, как можно неподвижнее – статуэтка человека, выступающая из руин, – но тут морось превратилась в ливень, и я бросилась наутек, под крышу. Небо надо мной покрылось серыми клубами – огромная воронка, окаймленная комьями зловещей черной тучи.
В этой серой массе сверкала и вспыхивала молния, а гром рокотал так громко, что содрогалась земля. Натянув куртку на голову, я помчалась по переулку, безуспешно пытаясь защититься от ливня, вот только вся улица превратилась в бурную реку. Ноги хлюпали и вязли в потоках воды, несущихся по цементным водостокам; вода была всюду, от нее скрипела кожа на пояснице, она скользила по пальцам ног. А когда я попыталась вглядеться в мутную тьму впереди, оказалось, что зрение застилает и дробит дождь.
Отчаянно моргая, я умудрилась разглядеть очертания какой-то двери – входа в магазин. Заковыляла к ней, распахнула, услышала позвякивание колокольчика на фоне стука дождевых капель. По небосводу прокатился еще один раскат грома, меня пробрало до костей. Ахнув, захлопнула за собой дверь.
Вытерла лицо промокшим насквозь рукавом, моргнула. Я стояла в темной затененной комнате, заполненной книгами. Они были повсюду. На старых полках. Грудами на полу. Стопками почти до потолка – они напоминали толстые корявые ростки, проклюнувшиеся из земли. Шаткая старая лестница вела в основную часть помещения, где за столом кто-то сидел – силуэт озаряло пламя свечей. Я хотела спрятаться за книжным шкафом, переждать буйство грозы – пусть теплый воздух, насыщенный, ленивый, пропитанный сумрачным ароматом старой бумаги и кожи, просушит одежду и тело. Но владелец магазина успел меня заметить. Меня приучили к рефлекторной вежливости в отношении взрослых, к почти комической почтительности, поэтому я подошла к нему, все еще смаргивая дождевые капли.
– Добрый вечер, господин, – поздоровалась я.
Он поднял глаза. Старое складчатое лицо насыщенно-смуглого цвета, в бороздах морщин; на меня, лукаво искрясь, уставились два водянисто-голубых глаза.
– Вроде как дождик пошел, да? – с улыбкой спросил незнакомец.
Тут же загрохотал гром, и книжный магазин будто бы содрогнулся.
– Да, действительно, несколько капель упало, господин! – ответила я как можно высокомернее, потому что даже я понимала, когда надо мной насмехаются.
Старик улыбнулся еще шире, а потом морщины у него на лбу стали глубже прежнего, и он неуверенно махнул рукой в мою сторону.
– Ну, и чего ждешь? – поинтересовался он. – Заходи. Заходи, садись. Я сейчас чай сделаю.
