Я зашла в дом, поднялась по лестнице, шагнула в наш коридор. Меня все обуревали мысли о богах и громе – и тут я услышала приглушенный крик. Обернулась. Одна из дверей была приоткрыта. Видимо, я сразу поняла: что-то не так. За этой дверью происходит нечто, чего мне совсем не хочется видеть. Чего я видеть не должна. Но меня тянуло туда с какой-то присущей снам неотвратимостью. Я точно со стороны увидела, как вытянулась вперед моя рука, распахнула дверь. Обнаружила, что делаю шаг внутрь.
Внутри увидела двоих, это были наши соседи Цуй, Дунмэй и ее муж Юньсюй. Детей у них не было, и вообще эта пара мало с кем общалась. Дунмэй скрючилась на полу, прижавшись спиной к стене, – беспомощная, перепуганная. Рот у нее был в крови. Юньсюй стоял над ней. Мешок с продуктами порвался, содержимое разлетелось по полу. У меня свело желудок. Дунмэй дрожала крупной дрожью – я еще в жизни не видела взрослого человека в таком испуге. Как будто чутьем уловив мое присутствие, Юньсюй повернул голову. Раньше, встречаясь с ним в коридоре, я слегка кланялась и говорила: «Здравствуйте, господин» – как и всем взрослым соседям. Он отвечал на приветствие вполне дружелюбно, но рассеянно, будто бы глядя сквозь меня. В этом не было ничего необычного – взрослые, как правило, не замечали детей. Но на сей раз он меня заметил. В выражении его лица было что-то странное, исковерканное, уродливое – кончики губ опустились вниз в свирепом оскале. Он дважды моргнул, а потом двинулся на меня. Под налитыми кровью мутными глазами залегли тени. Его тоже трясло. Но не от страха. От ярости. Он медленно наклонился ко мне. Дыхание отдавало спиртным. Ухмыльнулся, но улыбка была кривой, угрожающей.
– Подслушивать любишь, ты, грязная сучка!
Произнес он это почти шепотом, но его слова прозвучали непристойно, с подчеркнутой ненавистью. Он завел назад руку. Я поняла, что он меня сейчас ударит, была в этом уверена, но осталась стоять на месте, парализованная ужасом. А потом он приблизил губы к самому моему лицу и зловонно рыгнул. Теплая вонь прилипла к коже, я почувствовала рвотный позыв.
Он рассмеялся.
Я отшатнулась, глаза горели от слез. Бросилась к себе в квартиру. Не поднимая головы, прошла мимо мамы на кухне, молча скользнула к себе в комнату. Достала книгу, аккуратно положила на стол. В ноздрях все стояла невыносимая вонь дыхания Юньсюй. Я почувствовала, как из груди рвется рыдание. Легла на кровать, посмотрела в потолок. В углу комнаты висел мобиль из серебристой бумаги – неспешно вращающиеся звезды и луны. Мобиль остался с тех времен, когда брат был совсем маленьким и мы жили в одной комнате. Тогда мобиль повесили у него над кроваткой. Сейчас он вращался в темноте, звезды и луны из фольги отражали неяркий свет, мягко поблескивали в тени. И мне вдруг страшно захотелось опять сделаться маленькой, оказаться в теплом безопасном коконе – чтобы мир вокруг превратился в волшебные звезды и сказочные луны, чтобы не было в нем ничего колючего и злого.
Меня позвала мама. Я слышала, как семейство садится за стол. Мама позвала снова. Я встала, пошла в большую комнату. Мама приготовила кисло-сладкий суп. Он был очень горячий, на лицах от пара образовалась пленка. Жар поднялся к лицу густым клубом, в глазах собралась теплая влага. Братишке Цяо, почти восьмилетнему, случалось так расшалиться за ужином, что маме приходилось на него шикнуть или папе бросить один из своих «очень серьезных» взглядов. Но и это не всегда помогало, потому что мой братик с его самозабвенной жизнерадостностью и счастливой улыбкой, обнажающей прореху в ряду зубов, мог смягчить кого угодно. Но в тот день он почему-то притих. Я чувствовала на себе его взгляд, брат смотрел на меня тихо и ласково, а потом едва ли не шепотом задал единственный вопрос:
– Почему ты грустишь, сестричка?
Я посмотрела на него, изображение расплылось – ведь от супа поднимался пар, – и глаза мне застлали слезы. Я попыталась их сдержать, но не смогла и негромко зарыдала; родные посмотрели на меня с изумлением.
– Что с тобой такое? – удивилась мама.
Я сумела взять себя в руки и пробормотала:
– Так, ничего.
Бабушка бросила на меня взгляд. Утешать не стала, но заговорила так ласково, что я едва не разрыдалась вновь.
– Что-то явно случилось.
Все смотрели на меня. Я не хотела – совсем не хотела возвращаться к этому происшествию, но что-то сказать было нужно.
– Господин Цуй из восьмой квартиры. Он… он…
Бабушкино лицо посуровело, глаза стали как камни.
– Что он?
– Он мне сказал… плохое слово.
– Какое именно?
– Я не хочу… повторять!
И я снова заплакала. Бабушка не разомкнула поджатых губ.
– Меня не интересует, чего ты хочешь. Повторяю вопрос. Какое именно?
Я посмотрела на нее; на миг она показалась мне такой же, как все, и холодность ее меня напугала. Я взглянула на маму, на папу. А потом чуть слышно пробормотала:
– Сучка.
Мама ахнула. Всплеснула руками. Встала из-за стола.
