Происходящее сильно отличалось от романов, которые я брала у старика из книжного магазина и поглощала с жадностью, под одеялом, в поздние ночные часы. В романах был связный сюжет – у рыбака никаких уловов, и тут ему попадается самая важная рыба в его жизни, только слишком далеко от берега. Этот фильм оказался совсем не похож на то, что я видела раньше. Главный герой – кинорежиссер, он трудится над очередным фильмом. Нервничает все сильнее и сильнее, а потом, чтобы собраться с мыслями, отправляется на роскошный курорт. Эту часть я поняла. А вот потом вокруг него собираются жена, подружка и какой-то священник. И тут он превращается в этакого повелителя, владыку гарема, где живут экзотические женщины, они впадают в бешенство и набрасываются на него. Смена кадра – и вот он опять кинорежиссер, сидит на конференции, где много журналистов, – и вдруг стреляет себе в голову. Позже выясняется, что никакого самоубийства не было.
Мне ничего не было понятно. Осталось невнятное мучительное впечатление какой-то мешанины несвязанных странных образов – такое остается от сна сразу после пробуждения. Тем не менее, когда в зале зажегся свет и мы двинулись вдоль ряда к выходу, я услышала за спиной слова какой-то пары:
– Ты когда-нибудь такое видел?
– Нет, совершенно выдающаяся вещь. Они как бы избавились от всего внешнего и добрались до сущности человеческой природы. Для меня это просто откровение.
Я разглядела в полусвете их лица – женщина лет тридцати, мужчина даже старше. Оба одеты безупречно; тусклый свет отразился от стекол его очков, я заметила форму и очертания аккуратной бородки. Подумала: наверное, журналисты или преподаватели – или еще какие-то интеллигенты. Они явно поняли что-то, чего не поняла я, – и я сосредоточилась, пытаясь осмыслить увиденный фильм, найти в нем скрытые смыслы.
Мы вышли на улицу – музыканты продолжали бренчать на гитарах и напевать про свою тоску и удовольствия, и тут в теплый поток звуков вторгся шипящий шепот:
– Шваль уличная!
Я обернулась. Прямо за нами шла та самая пара из кинотеатра – лицо женщины подобралось, брови сошлись к переносице, нос удлинился – все черты будто заострились от злобного отвращения. Она выплюнула эти слова, глядя на музыкантов, – негромко, чтобы они не услышали, но услышала я, и для меня это стало каплей яда, добавленной к шарику сахарной ваты.
Цзинь держал путь в тихий переулок, куда едва долетали звуки музыки и гул толпы. Мы вошли в темный дверной проем, поднялись по лестнице в прокуренный бар. Здесь было тише. В углу сидел за пианино какой-то старик, пальцы его бегали по клавишам, он играл джазовую мелодию – причудливую, мечтательную. Посетители были старше нас, за двадцать – интеллигенты, державшиеся со щеголеватой раскованностью, свидетельствующей о материальном благополучии. Я посмотрела на Цзиня. Четкие черты скуластого лица, маленькие темные глаза, аккуратно расчесанные темные волосы, гладкая оливковая кожа – он, подумала я, выглядит старше своих лет. Нам обоим еще не исполнилось семнадцать, однако Цзинь щелкнул пальцами, подзывая официанта. Заказал две порции виски со льдом – так, пояснил он, полагается пить этот напиток. Нам тут же принесли бокалы. Спиртное шипучим теплом разлилось у меня внутри, и я с новым искристым недоверием принялась вглядываться в мир, в который меня привел Цзинь: негромкий смех завсегдатаев ночного бара, золотые шары свечей, мерцавших в теплой тьме, хлопки пробок от шампанского, джазовые переборы – все это было таким замечательным, таким немыслимо взрослым.
Цзинь посмотрел на меня и позволил себе слегка улыбнуться. Я заметила, что он лишь пригубил виски, я же успела ополовинить свой бокал. Голова поплыла, я понимала, что дамам так не положено. Просто не сразу сообразила, что виски намного крепче вина.
– Ну… что скажешь?
– Э-э-э… о чем?
Вот тут он улыбнулся по-настоящему – искренне, полноценно. Такое мне доводилось видеть совсем редко.
– Да о фильме, глупенькая.
Эти слова он произнес шепотом.
Я подумала.
– Ну, это было… было… запоминающееся событие.
– Да уж еще бы!
– Но штука довольно странная, правда?
– В каком смысле?
Улыбка его никуда не делась, но пригасла. Мне же виски развязал язык.
– Ну, даже не знаю. Я иногда теряла нить сюжета. Герой стоит в пробке в темном туннеле, потом оказывается в облаках, потом на пляже, а потом он это самое… пистолетом, и все эти женщины… в общем… ну не знаю.
Улыбка Цзиня стала натянутой.
– Для «ну не знаю» у тебя очень определенное мнение!
Говорил он негромко. Без всякой агрессии в голосе. Но и как когда он повернулся в кинотеатре ко мне лицом, сердце мое упало.
– Ну, то есть, я думаю, – продолжила я, запинаясь, – я думаю… в этом фильме несколько слоев смысла, и я, вероятно, не все до конца поняла…
Я умолкла.
Видимо, Цзинь заметил, как я нервничаю, и решил проявить доброту.
Он потянулся через стол, дотронулся пальцами до моей руки. Я испытала головокружительное облегчение – ведь в целом-то вечер складывался так прекрасно, не хотелось его портить. Лицо Цзиня смягчилось.
