– Видимо, мне не следует забывать о том, что, хотя в детстве мы и играли вместе, происхождение у нас совсем разное, да и представления тоже, – сказал он, не повышая голоса. – Может, тебе стоит где-нибудь посмотреть этот фильм еще раз. Мне кажется, тебе важно сделать попытку понять Феллини. Правда. Если ты отбросишь предубеждения и подойдешь к нему с открытой душой… я уверен, тебе откроются новые горизонты!
Я вытянула вторую руку, положила поверх его.
– Я обязательно посмотрю этот фильм еще раз. Да, мне нужно попытаться снова!
Он смущенно улыбнулся.
– Прости, зря я… так себя веду. Просто… наверное, для меня эти фильмы довольно важны. И поэтому… мне хочется, чтобы они стали важны и для тебя.
Он отвернулся, устремил взгляд в темноту. И в тот же миг его взрослая самоуверенность куда-то исчезла, передо мной сидел смущенный мальчишка – как и тогда, когда он рассказывал про отцовскую неверность. Мне захотелось его утешить, дать ему однозначно понять, что, хотя мир и полон острых углов, которые могут причинить ему боль, лично я никогда ее причинять не стану; что мне можно доверять, я его понимаю и готова поддерживать.
Я сжала его руку.
Он поднял на меня глаза, в которых стояло то же смущение, только усилившееся. Наклонился, еще раз поцеловал в губы. Поцелуй там, в баре, где звучал джаз, длился довольно долго, и мне показалось, что это самый прекрасный вечер в моей жизни.
Час был, видимо, уже после закрытия, за мутными витринами книжного магазина сгущались сумерки, внутри же мерцающий свет свечей по-прежнему озарял полки, доверху забитые старыми пыльными книгами. Старик поднял на меня глаза в этом теплом свечении, они улыбнулись сквозь полукружья очков. Говорила в тот день только я.
– А потом этот там, в фильме, оказался в пробке, потом в пустыне, а потом застрелился, но почему-то снова ожил…
Я смешалась и умолкла.
– Просто… все это выглядело как-то не по-настоящему.
Старик улыбнулся еще шире.
Я огляделась, прежде чем глотнуть еще чаю – жар его впитывался внутрь, я будто парила в теплом свечении. Вдруг подумалось, как же сильно я люблю этот старый магазинчик. А еще было что-то очень доброжелательное и непосредственное в том, как старый книготорговец раз за разом давал мне понять: он – один из немногих моих знакомых, с кем можно поговорить о книгах и фильмах, о том, что меня особенно интересовало. Он поднял на меня глаза – и я вдруг сообразила, как редко он заговаривает о себе.
– А вы… ходите в кино, второй дядюшка? – спросила я шепотом.
Глаза его чуть расширились, но свет их от этого не потускнел. В них искрилось молодое любопытство, хотя сам он был уже очень стар. Тело его затряслось, он усиленно закивал, по лицу скользнула озорная улыбка. Он заговорил, покашливая, будто много лет ждал, чтобы ему задали этот вопрос.
– Да. Кстати, я был одним из первых в Китае, кому довелось видеть движущиеся картины. Было это в двадцатые годы, тогда это считалось большой диковинкой. И сам я тогда был совсем молод.
Он умолк. Посидел несколько секунд – на губах блестит слюна, лицо задумчиво-мечтательное, глаза устремлены вдаль. Я поняла, что он потерял ход мысли, и поспешила ему на помощь.
– И, и… – подсказала я.
Он моргнул.
– А, мне показалось – страшная гадость. Нам всем так показалось. Никто не хотел идти туда снова.
Он меня озадачил.
– Но… что в этом было такого ужасного?
– Ну, – начал он, задумчиво поджимая губы, – никто из нас тогда еще ни разу не видел фильма. Фотографии – да, разумеется. А движущиеся изображения – нет. Мы не знали, чего ждать. И вот свет погас, экран осветился, и мы увидели огромный паровоз, который ехал прямо на нас. Все ближе и ближе. Мы заверещали и отскочили в сторону!
В глубине души мне полегчало. Может, я и пропустила какие-то глубокие смыслы в фильме, который смотрела вместе с Цзинем, но все-таки не отреагировала так наивно.
– Так вы больше в кино не ходили?
– Ходил, разумеется. Став постарше, время от времени смотрел фильмы. Особенно снятые по любимым книгам. Но знаешь, что я понял?
– Что?
– Когда ты читаешь книгу, она меняет тебя, но и ты меняешь ее!
Я задумалась.
– Не понимаю.
Он хрипло закашлялся. Ему важно было вытолкнуть наружу эти слова.
– Хемингуэй. «Старик и море». Как звали того старика?
Я посмотрела на дядюшку и тут же выпалила:
– Сантьяго!
Он откинулся на спинку стула, довольный, счастливый.
– Отлично. И как этот Сантьяго выглядел?
– Как выглядел?
– Да.
– Ну, он был… ну, старик.
– Какой именно старик?
Я задумалась. Повесть Хемингуэя я перечитывала много раз. Видела Сантьяго на бескрайнем просторе темной океанской воды, под звездами. Осознала, что и сейчас вижу его мысленным взором.
– Ну, волосы у него седые, кожа смуглая, потому что он много лет провел на жарком солнце. А еще она почему-то такая морщинистая, очень грубая. И у него седая борода до самой груди.
– Насчет кожи ты совершенно права. Хемингуэй упоминает о его морщинах, о коже, потемневшей от солнца. Но… – Тут глаза его лукаво заплясали. – Про бороду Хемингуэй нам не говорит. Ни про седую, ни вообще!
– Ладно, значит, тут я ошиблась.
