Куда сильнее меня в связи с визитом Цзиня смущало наше жилище. Я прекрасно понимала, что это стыдно и мелочно, но я же видела, в каких хоромах живет он сам, поэтому наша квартирка с ее скромными размерами казалась мне особенно неприглядной. Был и другой вопрос – моя родня. Нет, их я не то чтобы стыдилась. Но, если ты подросток и общаешься с другими подростками, тебе очень важно убедить их (а заодно и себя), что ты уже совсем взрослая. Что ты опытная, светская, самостоятельная. Мне казалось, что, если Цзинь увидит меня в окружении родни и особенно рядом с моей громогласной назойливой мамой, он решит, что я еще совсем ребенок – тем более что в глубине души я знала, что так оно и есть. Сестра. Дочь. Маленькая.
И все же одновременно я испытывала сильный азарт. Ведь сам Цзинь умел казаться очень умным и взрослым. Демонстрировал это, когда говорил со старшими, учителями, собственным отцом. Я страшно боялась его посещения, но и предвкушала его. Представить Цзиня родным, «сообщить», что он мой парень, – может, тогда меня увидят дома в новом свете. Не просто как дочь, сестру и маленькую. А как полноценного человека.
Разговор с Цзинем меня тоже пугал до жути. Я понятия не имела, захочет ли он ко мне прийти, но в результате была избавлена от необходимости делать тактичные намеки и произносить уклончивые преамбулы, потому что он, похоже, обрадовался приглашению. И тут же его принял. Удивив меня, не впервые за время наших отношений. Зато в хорошем смысле.
Тем не менее несколько часов до его прихода я провела в страшном напряжении. Носилась по всей квартире, натыкаясь на членов семьи: умоляла бабушку не пукать за ужином (на что она с понимающей улыбкой ответила воистину конфуцианской фразой: «Жаркий ветер с земли всегда находит путь в небеса!»); умоляла маму не допрашивать Цзиня касательно его «происхождения», а также рода занятий и социального статуса родителей. А под конец, окончательно впав в панику, я треснула братца по макушке – он все продолжал верещать: «Сестрица с мальчиками целуется, сестрица с мальчиками целуется!» Не это я хотела от него услышать, когда Цзинь переступит наш порог.
Брата я ударила сильнее, чем собиралась, – видимо, поэтому он тут же разревелся и бросился маме в объятия. Моя мама – совершенно не тактильный человек, но, если у нее появлялась возможность объединиться с кем-то из родни против меня, она тут же хваталась за нее обеими руками, а потому прижала братца к себе и принялась поглаживать по заплаканному лицу, повторяя противным тоном, которым взрослые часто говорят с детьми:
– Все хорошо, ягодка моя. Тише-тише. Не обращай внимания на свою эгоистку-сестру. Она не хотела тебя обижать. Она просто иногда забывает, что мы все одна семья и что мы любим ее!
Тут среди всей этой сумятицы раздался стук в дверь.
Я поняла: вот, начинается.
Побежала открывать. В самый последний момент попробовала собраться с мыслями, пригладить волосы, успокоить дыхание. Открыла, попыталась изобразить утонченность:
– Привет, Цзинь, добро пожаловать к нам в дом!
Он улыбнулся, в своей европейской манере расцеловал меня в обе щеки, прищурился с любопытством, но доброжелательно.
– У тебя голос незнакомый!
– Да вряд ли, – ответила я небрежно. – Хотя может быть. Кто знает?
Я попыталась улыбнуться пошире, но вышла кривоватая ухмылка.
– Заходи, пожалуйста.
Цзинь вошел, явно слегка озадаченный. Я пригласила его к столу, где как раз подавали ужин. Он крепко пожал папину руку. Потом кивнул всем моим родным по очереди, последним – брату, посмотрел на него с подозрением. Цяо в ответ моргнул, а потом неодобрительно уставился на Цзиня широко раскрытыми глазами. Цзинь строго произнес:
– У тебя, похоже, что-то в ухе застряло. Давай вытащу!
Брат даже удивиться не успел, а Цзинь выбросил вперед руку, погладил Цяо по щеке, и по ходу дела в ладони у него оказалась серебряная монетка, которую он вложил ошеломленному брату в руку. Цяо захихикал. Мама, не сдержавшись, тоже улыбнулась. Цзинь посмотрел на нее, улыбка исчезла с его лица. Он с подчеркнутой искренностью произнес:
– У вас такой замечательный дом! От души признателен вам за приглашение.
Мама опешила. Она не привыкла к столь изысканной почтительности.
– Что вы, что вы, ну… нам самим очень приятно, пожалуйста, берите тосты с креветками. Надеюсь, они хорошо прожарились. Мы берем утиный жир, а не эту растительную дрянь… в смысле, растительное масло, которое, как известно, хуже качеством и потому…
Мама умолкла. Я видела, что она и растеряна, и польщена. Цзинь оделся просто – темные брюки, клетчатая рубашка, – но выглядел опрятно и даже дорого, а такие вещи мама всегда замечала. Выражение папиного лица смягчилось, а брат взирал на гостя едва ли не с восхищением. Меня вдруг охватила гордость, а заодно и чувство особой приязни к Цзиню, который старался создать за столом непринужденную обстановку – с такой легкостью и небрежным апломбом. Я заметила, не успев это обдумать, что бабушкино лицо неподвижно и почти лишено выражения.
