Я добежала до автобусной остановки неподалеку от того места, куда несколько лет назад приходила с папой к «стене памяти». Стену давно разрушили, и думала я сейчас не про папу, а про Цзиня. Меня переполняло отчаяние, как будто не ему, а мне пришлось пережить это унижение и позор. Я сжимала кулаки, моля, чтобы автобус пришел поскорее, – наконец он появился. Мне казалось, что он едва ползет, так оно бывает всегда, когда тебе нужно поскорее куда-то попасть. По темному лобовому стеклу катились капли дождя, за ним плыли оранжевые и красные пятна фар других автомобилей – они расплывались и таяли, точно краски на потекшей картине. В темноте огни эти казались странными, потусторонними, лишенными источника. Я некоторое время смотрела на них, а дождь в это время стучал по крыше автобуса.
Никогда еще я так не злилась на бабушку. Она была природной стихией, умела буйствовать, обладала очень острым языком. Но мне всегда казалось: поскольку мы с ней настолько разные, в силу моей робости, скромности, неуверенности она взяла меня под крыло, она понимает, насколько я беззащитна, а еще в ее глазах я часто видела то, чего она не показывала больше почти никому, кроме разве что моего братишки. И вот она за несколько секунд разнесла на клочки мой отроческий мир. Я поняла, что, несмотря на все мое тихое презрение к одноклассницам, одержимым мыслями о мальчиках, я тоже отчаянно мечтала об отношениях.
А еще хотя раньше Цзинь и не казался мне таким уж желанным, но теперь, узнав его вновь – проникнувшись мыслью о его уме, самодостаточности, увидев его в те редкие моменты беспомощности, когда он будто бы становился маленьким мальчиком, – я поняла, как сильно он мне нужен. Это было глупо, слюняво, сентиментально и даже стыдно – но для меня жизненно важно. И то, что бабушка намеренно решила уязвить и уколоть человека столь для меня значимого, сразило наповал.
Дверь автобуса с лязгом раскрылась. Я ничего не взяла, чтобы прикрыть голову, но почти не чувствовала капель дождя сквозь бешеный стук сердца. Меня не приглашали к Цзиню, в горле застрял комок страха. И все же нужно было что-то делать. Я постучала в дверь его дома. Открыла его мама, и при виде меня на ее напряженном лице тут же появилось выражение добросердечной жалости. Она завела меня в прихожую, что-то бормоча себе под нос. Я попыталась подобрать слова. Задохнулась, сглатывая рыдание. Наконец выдавила:
– Он дома?
– Да, дома. У себя в комнате. Он быстро вернулся. Мокрый, как и ты. Но ты не переживай. Он уже обсох. Уверена, он будет рад тебя видеть!
Она повела меня по другому коридору, в сторону от больших комнат, кухни и гостиной, где я успела побывать в прошлый раз. Следом за ней я прошла по узкому, тускло освещенному проходу – старый ковер мягко пружинил под ногами, – и вот мы оказались у какой-то двери. Она улыбнулась, жестом пригласила меня войти, а сама растаяла во мраке. Я неуверенно постучала, потом открыла дверь.
В комнате пахло мальчиком. Не знаю, как еще это описать. Запах слегка затхлый, почти неприятный; на полу я заметила несколько грязных носков и футболок. Тем не менее мне было страшно интересно: вот она, комната Цзиня, и в том, что я в нее вошла, мне виделось что-то очень личное, сокровенное. Сердце громко стучало. Я понятия не имела, как Цзинь отреагирует.
Он сидел на кровати и читал книгу. Названия я не разглядела. Когда я вошла, он поднял голову, на лице отобразилось легкое удивление.
– А, салют, – сказал он, слабо улыбнувшись.
Голос звучал приветливо – как будто мы очень давно не виделись. Язвительность, настороженность исчезли без следа, передо мною сидел маленький ребенок, озадаченный, не знающий, что ему сказать, но, похоже, довольный оказанным ему вниманием. Я села рядом с Цзинем на кровать.
– Мне очень, очень неудобно. За то, что случилось. Бабушка сегодня… – Я будто охрипла, потом смолкла вовсе.
Он не смотрел на меня, изучал пальцы своих ног.
– Ну, не преувеличивай, – пробормотал он с той же тенью улыбки. – Ничего такого уж страшного. Все нормально. Я просто неважно себя чувствовал.
В этот момент он был уязвим, а я сильна. В горле у меня встал комок.
Хотелось ему сказать: я понимаю, дело не только в этом, его унизили, причем совершенно незаслуженно, тем более что в его доме со мной обращались так заботливо и учтиво. Хотелось ему сказать, что я совсем не такая, как моя бабушка, ее грубость и вульгарность мне не передались. Но как поделишься такими чувствами, если в душе ураган, а голова идет кругом?
Я просто сделала инстинктивное движение. Протянула руку и как могла ласково повернула к себе его голову. Прижалась губами к его губам. Поцеловала страстно, потому что очень хотела показать: он мне нужен, я его уважаю – рядом со мной он в безопасности, я его люблю и никогда больше не позволю, чтобы его обидели или унизили. Мы целовались, и в мире осталось только ощущение его тела, а еще тепло, поднимавшееся вверх от живота.
