Цзинь ощутил то же самое. Я услышала, как он застонал – тихо, шепотом, потом выдохнул мне в рот, и мы повалили друг друга на кровать. Губы были мокрыми от слюны. Если бы несколько месяцев назад со мной заговорили про поцелуи, я бы ответила, что это просто гадко, но интимность – физическая сущность наших соприкосновений – будто бы несла нас прочь на волне теплого жара. И все привычные запреты вдруг испарились, сметенные пылом и красотою того, кто держал меня в объятиях. Пальцы его скользили по моим предплечьям, животу; добрались до груди, помедлили, я ощущала его опаску, его сомнения; в нем снова проступил ребенок, и мне захотелось сказать ему, что все будет хорошо.
И тут руки его рванулись вниз. Он сдернул брюки вместе с трусами, и меня пронзил неправедный восторг. Ведь я знала, что именно ради меня – моих слов, прикосновений, моего тела – Цзинь вот так вот обнажился, пришел в такое возбуждение. Он дотронулся до моей руки и очень мягко подвел ее к своей сокровенной части. В движениях его не было ничего агрессивного, одно беспомощное томление.
– Пожалуйста, – прошептал он. – Пожалуйста.
Мне это движение показалось естественным. Цзинь смотрел на меня так томно, что все злые козни бабушки остались в прошлом, здесь были только он и я, и в этот момент он казался мне таким красавцем, таким ребенком, что я – хотя в другой момент наверняка испугалась бы сексуального контакта – почувствовала, что я здесь главная. Дыхание его стало торопливее, поверхностнее, я ощущала глубокую интимность этого мига – и почувствовала, как несказанное наслаждение зыбью прокатывается по животу и сгущается между ног.
Чувство было изумительное, странное, дивное. Я, разумеется, что-то подобное испытывала и раньше, но никогда с такой силой. Я еще не знала точно, что делать с этим томлением, с радостью, в которой было столько внезапной боли, ибо облегчения не наступало. Тут Цзинь вдруг содрогнулся, шумно вдохнул, будто ему не хватало воздуха. В тот же миг он накрыл мои пальцы простыней.
Я захихикала.
Это произошло невольно. Да, я была очень взволнована, но в абсурдности наших ощущений, наших тел, всей этой сцены было что-то неодолимо комичное.
Он отвернулся.
Я поняла, что допустила ошибку, снова потянулась к его губам, сумела на миг их поймать, а потом он улыбнулся, но совершенно пустой улыбкой, как будто из тела его высосали всю жизнь. Натянул трусы и брюки.
Я смутно догадывалась, что сделала что-то совсем не так. Но заговорить с ним о только что случившемся, о нашей невероятной близости я не могла. Потому что такое не выразишь в словах. И я просто пробормотала:
– Ты в порядке?
Он отвернулся от меня на постели. Голос его звучал холодно, отстраненно. Все та же прежняя отрешенность, угрюмость, но куда более явственная, чем раньше.
– Да, со мной все хорошо. Я очень рад, что ты зашла. Благодарю за визит. Но нам завтра в школу. Нам, наверное, пора…
Он не закончил фразу.
А меня будто хлестнули по лицу.
Внутри взметнулась паника. Когда я наконец обрела дар речи, голос звучал пискляво, робко, почти умоляюще. И мне самой было от этого противно.
– Это… это из-за того, что натворила моя бабушка?
Он повернулся и в первый раз взглянул на меня. Попробовал улыбнуться.
– Прости за резкость. Я не хотел. Просто устал немножко. День был тяжелый.
Слова не шли. Я смогла лишь повторить уже сказанное:
– Дело в моей бабушке, да?
На лице его появилась чуть более уверенная улыбка – твердая, обнадеживающая.
– Нет, не в ней. Ужин не слишком задался, это верно. Но я же знаю, что наши с тобой семьи совершенно разного происхождения. Так что без проблем не обойтись, как считаешь?
Я безмолвно кивнула. Не знала, что еще сказать. Но эти его слова – «наши с тобой семьи совершенно разного происхождения», хотя и были произнесены дружелюбным тоном, глубоко меня задели. Да, бабуля вела себя ужасно, это факт. И все же его слова причинили мне боль.
Через несколько минут я сидела в автобусе, катившем сквозь тьму, и мысли вихрились, как вода в водостоке.
И вот я вышла во мрак и морось – волосы тут же отсырели, по коже покатились холодные липкие капли. Внутри разверзлась пропасть печали. С одной стороны, хотелось заплакать, с другой – навалилось бесчувствие, холодная безнадежность, отгородившая внутренний мир от внешнего. Хотелось заплакать, облегчить душу, но слезы не шли. Вместо этого я брела по улице, ощущая на лице капли дождя, но, по сути, не ощущая ничего – все чувства стали абстрактными, далекими.
Пришла домой. Слышала, как весело и шумно играет братишка, погрузившись в придуманный им мир, радостно и неуклюже колотя одной игрушкой о другую. Слышала, как на кухне мама моет посуду, вода из крана плещет и исходит паром, и хотя звуки были знакомые и привычные, в них появилось что-то странное, как будто я явилась из дальней дали.
