Я постучала к бабушке, потом распахнула дверь. Застала ее в старом кресле, которое в последние годы жизни очень любил дедушка – в нем он сидел, пока она стригла ему волосы. Бабушка слегка раскачивалась и работала в полутьме, мягкий свет свечи ровно озарял заскорузлые пальцы, которые, однако, очень проворно водили нитку с иголкой по кожаной заготовке. Бабушка что-то напевала себе под нос, тихо, хрипловато, самозабвенно, и в горле у меня встал комок, потому что в этот момент она показалась мне совсем незащищенной, совсем не похожей на страшную фурию, которая едва не раздавила Цзиня своим весом, унизила его. Этим она причинила мне сильную боль, и сквозь онемение и непонимание одно я ощущала явственно: Цзинь сердится на меня из-за нее.
Шагнула ближе. Бабушка уловила мое движение и подняла лицо старой черепахи; на кожистых губах показалась улыбка – можно было подумать, что ничего не случилось. Я почувствовала, что дрожу, что гнев, пронзительный и ярый, прочистил мне голову. Сделала еще один шаг вперед. Заговорила, взвешивая слова.
– За ужином ты вела себя жестоко и невоспитанно. Я не понимаю почему.
Она посмотрела на меня так, будто получила пощечину. Озадаченно моргнула. Никогда еще я не разговаривала с ней в таком тоне. Я почувствовала, что голос срывается, но слова продолжали течь:
– Ты мерзко вела себя с Цзинем. Он пришел к нам в гости. Ко мне в гости. А ты ему нахамила. Я не понимаю, зачем ты так поступила… со мной.
Я осеклась и поняла, что сейчас заплачу. Бабушка сощурилась, темные глаза превратились в злые лезвия.
– А, ты про этого.
И она опустила глаза на свою заготовку – кстати, пальцы ее не останавливались ни на миг.
– Этого? – прошептала я, опешив. – И больше тебе нечего сказать?
Она резко вскинула голову.
– Слизняк этот мальчишка, ползучее ничтожество, он тебя недостоин.
Голос ее понизился до злобного шепота, хриплого, скрипучего.
– С другой стороны, ты же всегда хотела влезть по намазанному жиром столбу, уйти к богатеньким, а семья пусть остается где есть, верно, Пиньинь? А уж у него-то столб наверняка хорошо смазан!
Бабушка скабрезно подмигнула, но без всякого юмора, с бесконечным презрением. Обливаясь слезами, я попятилась к двери. От непристойности, омерзительности ее слов меня потянуло на рвоту. В памяти всплыло, как я лежу у Цзиня в постели, как брезгливо он на меня смотрит, потом всплыл ошметок лягушачьего мяса на бабушкиных деснах, красных и воспаленных; все эти образы крутились у меня в голове, пока я нетвердым шагом выбиралась из комнаты, смаргивая слезы.
И только когда я добралась до своей спальни, закрыла дверь и рухнула на кровать, натянув на себя одеяло, до меня вдруг дошло. Я лежала, дыхание успокаивалось, сердце возвращалось к обычному ритму, и тут я поняла важную вещь. Бабушка в этой своей внезапной вспышке назвала меня Пиньинь. Именем мамы. А не моим.
Всем дано забывать. Случается, однако, что забвение – это личный выбор. Ты просто говоришь себе, что перестанешь что-то замечать. Перестанешь вспоминать. Скандал с бабушкой рассердил меня и ошарашил. С особой зловредностью, на какую способны только подростки, я объявила самой себе, что бабушки для меня больше не существует. Я никогда с ней не заговорю. При этом гнев затмил другую подробность. Более глубинное и бессознательное озарение. Да, она назвала меня маминым именем. Как бывало, когда она как бы разговаривала с кем-то другим, воспроизводила распри былых времен. Да, несколько недель назад она потеряла брата в парке. Да, она в последнее время часто допускала подобные промахи.
Нам случается заранее ощутить тень наползающего несчастья, но в суете и свечении настоящего – среди повседневных дел и ощущения устойчивости бытия – легко убедить себя в том, что на периферии нет никакой тьмы. Легко сказать себе, что эти мелкие промахи – перепутала имена, не помнит, что было несколько часов назад, – мелочи, такое же происходит постоянно. Не стоит придавать им излишнее значение.
И не слышим мы своего глубинного нутряного голоса. Который твердит: нет, стоит.
Даже необходимо придавать.
Стояло раннее утро, солнце длинными столбами щедрого света вливалось в мою комнату. Я закуталась в одеяло и, все еще не вынырнув из теплой ленивой дремы, читала книгу, не так давно рекомендованную книготорговцем: «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. Погрузилась в текст. И вдруг в невесомый поток моей сосредоточенности ворвался взрыв голосов: прямо у себя под дверью я услышала визгливый мамин фальцет, а потом более низкий, насыщенный рокот бабушкиного голоса. Я накинула халат и, ощущая под ногами холод пола, вышла в прихожую посмотреть, что происходит.
Они стояли возле ванной. Мама, худая как палка, нависла над бабушкой и трясла зубной щеткой, дрожа от негодования. Бабушка взирала на нее, поджав губы.
– Ты что, не понимаешь, что это негигиенично? Я не хочу, чтобы ты брала мою щетку. Не хочу заразиться твоими микробами. Красная – моя. Синяя – твоя. А теперь мне свою из-за тебя хлоркой промывать!
Бабушка не сводила с мамы мрачного бесстрастного взгляда.
