Когда я вышла из книжного магазина, уже опускалась ночь. Дневная голубизна сгустилась до синевы, на небо легла широкая тень. За темным покровом угадывался призрачный очерк луны, и я несколько секунд следила за ней – пока ее не поглотила тьма. И тут я впервые позволила себе сформулировать в голове ту смутную мысль, во всей ее неприглядной и страшной простоте: с бабушкой что-то творится. Она теряет разум.
А возможно, и умирает.
Я медленно пошла к дому – в вечерний воздух вкрадывались первые дуновения стужи. Добралась уже почти в полной темноте. Луну я не видела, но по угольно-черному небосводу рассыпались звезды. На фоне их далекого мерцания из нашего дома доносились звуки повседневной человеческой жизни: смешливая болтовня, звуки перемещений – жильцы собирались к ужину, теплый гортанный младенческий рев. Я поднялась по лестнице, пересекла площадку и вошла в квартиру.
Из кухни хлынула волна жара. Семья моя собралась за столом, все, как всегда, оживленно переговаривались – молчал только папа. Я села. Мама приветствовала меня отрывистым: «Опоздала», братишка захихикал, а бабушка улыбнулась обычной своей теплой жабьей улыбкой – после чего все продолжили есть. Несколько секунд я наслаждалась атмосферой. Для меня эта сцена была привычнее некуда, и мне почти удалось убедить себя в том, что все в порядке. Я смотрела на родных, но никак не могла сбросить груз этого глубинного внутреннего осознания – в голову просачивалась темнота. Я смотрела на родных, но не чувствовала себя частью их круга, как будто они играли на сцене, я же была зрителем.
После ужина бабушка ушла в большую комнату и занялась рукоделием, братишка устроился у ее ног играть в настольную игру. Я пошла в кухню. Сквозь облако пара проступал мамин силуэт – она мыла посуду. Я подошла, встала с ней рядом. Трудились мы молча: она одну за другой подавала мне тарелки, я их вытирала – очередное избитое бытовое занятие, но и тут мне казалось, что я наблюдаю извне. И голос мой звучал глухо, непривычно.
– Я хотела поговорить про бабушку.
– О чем тут говорить? – отрывисто спросила мама.
Решимость начала меня покидать.
– Мне кажется, она… болеет, что ли.
– Болеет? Ты о чем?
– Болеет… у нее что-то с головой.
– У нее что-то с головой?
– Да, и мне кажется, ты тоже это замечаешь. Она стала многое забывать.
– Не понимаю, о чем ты. Начиталась своих книжек. И стала больно много думать.
– Она путает слова. Иногда не может закончить фразу.
Я почувствовала, что голос мой звучит все громче. Ощущение безнадежности и даже ужаса. Попытка претворить мысли в слова будто бы придала им реальности.
– И еще кое-что. Несколько дней назад она потеряла Цяо в парке. Он ушел, а она не заметила!
Мама перестала мыть посуду. На меня не смотрела. Вперила взгляд в стену.
А потом заговорила тихо, безжизненно.
– Ты ничего не понимаешь. Это называется старость. И только.
Наверное, именно в этот момент мне стало ясно, что маме так же страшно, как и мне.
Ночи становились все длиннее, я все больше времени проводила у себя в комнате. За письменным столиком у окна я – в скудном свете единственной свечи – работала над домашним заданием. Снаружи поверх бледной луны пролетали шелковистые ошметки дивных темных облаков. Ниже из глубокой тьмы вылеплялся силуэт города, на который время от времени падал отсвет слабого света, как будто огромное судно уходило во тьму.
Есть нечто особенное в том, чтобы работать ночью. Осознание, что все остальные спят, что здание тяжко стонет под весом погрузневших во сне тел и храпа. А ты, в полном одиночестве, входишь в некий промежуточный мир, где тени, и звезды, и странная музыка животных теснят человеческую жизнь: скребутся мыши, шуршат насекомые, безответно тявкает лис-одиночка. Если писать в это время, текст получается другим – так пламя свечи выглядит по-разному ночью и при свете дня. Днем это пламя – ничего особенного. Во тьме пламя свечи превращается в прожектор маяка – тонкий серебристый луч созвучен тоске и печали и манит тебя ближе. Мне казалось, что мои слова достигают некой серебристой грани, обретая привкус меланхолии, рожденной для молчания, когда единственным твоим собеседником остается звук твоего дыхания, биение твоего сердца.
В одну из таких ночей я сидела за письменным столом – мысли блуждали во тьме, время подбиралось к рассвету, – и вдруг до меня долетел громкий шорох, потом стук. Я резко выпрямила спину. Звук не долетел снаружи. А для мышей слишком громко.
Это здесь, в квартире.
Я выскользнула в коридор. Дверь в комнату родителей приотворилась, я различила в полумраке мамино испуганное лицо. В руке она держала свечу.
Стук повторился.
Доносился он из кухни. Мы переглянулись. Опасливо двинулись по коридору – мерцающая свеча бросала на пол перед нами призрачные круги света. Погруженная во мрак квартира превращалась в неизвестную территорию, привычные предметы обретали странные, зловещие очертания, тянулись к нам при нашем приближении.
Мама дотронулась до двери в кухню, осторожно приоткрыла ее. Мы шагнули внутрь.
