– Папа мне говорил, что твоя бабушка не всем была по нраву. Но она была чертовски хорошей женщиной. Настоящей стихией. Прими мои соболезнования.
Похороны состоялись в начале лета. Небо было ясно-голубым, ветерок шелестел в кронах, полуденное солнце не до конца разогнало холод. Помню, что на мне было синее платье. Бабушку похоронили рядом с дедушкой. На кладбище мы жгли разные вещи – цветы, лепешки и деньги, всё из ритуальной бумаги. Согласно традиции, эти вещи могут понадобиться в загробной жизни. Бабушка, впрочем, наверняка отнеслась бы к этому скептически. Да, она была ужасно суеверна, но по ее понятиям духи обитали рядом с живыми, в этом мире. Толку в этих ваших небесах, если оттуда не подразнишь родных? А мысль о том, чтобы поддеть членов своего семейства здесь и сейчас, дав им понять, что никуда она не ушла, явно бы бабушке понравилась. И осветила бы последней улыбкой ее черепашье лицо.
Да, она уже довольно давно перестала быть прежним человеком, моей настоящей бабушкой. Деменция один за другим снимала с нее слои разума, засасывала их в свое жерло – в итоге почти ничего не осталось. Может, именно поэтому я и не плакала на похоронах. Выплакалась раньше. По своей бабуле я горевала уже давно. Вместо горя я будто онемела. Много лет спустя я как-то пришла на встречу с двумя подругами. Одна из них недавно похоронила любимую маму. Вторая положила руку на колено горюющей и произнесла слова, которые я никогда не забуду. Она сказала: «Порадуйся на похоронах. Ведь это будет день, когда ты сможешь сколько душе угодно рассказывать про покойную маму, сможешь разговаривать про нее с каждым из присутствующих, не стесняясь и не таясь. Этим необходимо воспользоваться, потому что потом у тебя что ни день будет возникать потребность поговорить про маму. Что ни день, сколько бы этих дней ни было тебе отпущено».
Я в этом смысле толком не воспользовалась бабушкиными похоронами, хотя очень ее любила. Просто часть меня там не присутствовала вовсе. Я стояла в сторонке, в разных углах комнаты, и онемение все дальше расползалось по телу. Меня удивило, сколько людей собралось у нас после похорон. Сотни человек набились в коридор – несколько поколений женщин, которые смеялись и плакали, и все говорили про мою бабушку: про ее острый язык, вздорный нрав, бесстрашие, про ниточку доброты, которая змеилась в ней, как серебряная жилка в твердом черном камне. Сама я не пролила ни слезы; я не могла плакать, поэтому просто смотрела – и под конец превратилась в неявную тень на периферии собственной жизни.
Я наблюдала, как крупные дородные женщины хихикают и сетуют, смеются и плачут; смотрела, как внуки нетерпеливо вьются у их ног, попискивают, а в глазах у них от усталости и скуки стоят горячие слезы. Видела, как брат уходит в собственный воображаемый мир, как мужчины ерошат ему волосы, а женщины ласково щиплют его за щечку. Я подолгу торчала на кухне, смотрела, как мама исполняет обязанности хозяйки – пожимает руки, смеется, раздает мешочки с едой. Подумала: она тут в своей стихии. На нее направлено всеобщее внимание – и к общему онемению добавился внезапный всплеск ненависти.
И мама это почувствовала. Зашла на кухню, закрыла дверь, отделив нас от волны жара, исходившего от множества гостей, от болтовни, долетавшей снаружи. Перехватила мой взгляд, угрюмый и сердитый, – отвернуться я не успела. Ее улыбка – до того застывшая – угасла. Она подошла ближе, уперев одну руку в бедро. Взгляд ее был твердым, но недружелюбным.
– Ты не одобряешь?
Я потерла губы, пробормотала что-то в рукав нарядного синего платья.
Мама не отводила от меня глаз, не утративших ясности, губы ее вытянулись в тонкую линию. Голос напоминал шипение.
– Ты тоскуешь по бабушке! Вечно вы вдвоем противопоставляли себя всему миру, этакие сообщники. Ты думаешь, что хорошо ее знала, да? А она тебе никогда не рассказывала, как однажды бросила меня на всю ночь в огороде, на холоде, под дождем, потому что я испортила курятину, которую она собиралась готовить? А мне было всего-то лет одиннадцать. Не рассказывала она тебе, как швырнула в меня кухонным ножом, потому что я ей нагрубила? Или твоя замечательная идеальная бабушка об этом тебе все-таки не поведала?
В мамин голос вкралась хрипотца. На глаза навернулись слезы. Она их сморгнула.
– А, чтоб его, какая разница? Теперь-то уж что…
Она выпрямила спину. Снова завесила лицо улыбкой. И вышла из кухни заниматься гостями.
Ком встал в горле. Мне было не вздохнуть. На периферии зрения что-то замерцало. Я почувствовала слабость. Какой не чувствовала уже давно.
Пошатываясь, вышла из квартиры в коридор, забитый до отказа. Слышала, как произносят мое имя, ощущала на плечах ласковые руки, но не останавливалась. Перешагнула порог дома и пошла дальше.
Когда я добралась до дома Цзиня, уже похолодало. А может, мне просто так запомнилось. Запомнилось, что синее платье все так же меня облегало. Я постучала в дверь. Отца его не было, мать, кажется, ушла в магазин. Он взглянул на меня и тут же заключил в объятия.
– Ты вся дрожишь, – сказал он.
