Заварил мне горячего чая. Мы легли на кровать, он меня обнял.
– Выпей еще, ты такая холодная!
Мы полежали немного. Мне полегчало от того, что я ушла из дома. Он дотронулся до моих волос. А когда заговорил, голос его звучал скованно, вымученно, чуть громче шепота.
– Прости, что не пришел… сегодня. Я хотел. Просто подумал… это скорее семейное дело.
– Ничего, – пробормотала я. Голос звучал тихо, непривычно. Мною снова овладевало то же онемение. – Все нормально.
Он прижал меня к себе, очень крепко, и на миг мне показалось, что это неприятное онемение сейчас пройдет. А потом я почувствовала, как его рука ласково, робко нашла мою руку и потянула к нему между ног. Жест был едва ли не автоматическим, он не вызвал у меня никаких мыслей. Услышала этот его тихий гортанный стон.
И в какой-то момент осознала, что встаю.
– Мне, наверное, пора.
– Не уходи. Это необязательно. Можешь еще остаться, если хочешь.
– Мне правда пора.
Я вышла из дома, по садовой дорожке шла его мама с несколькими пакетами в руках. Хотя она была гораздо моложе отца Цзиня и очень хороша собой, мне она всегда казалась какой-то жалкой с этой ее постоянной визгливо-неестественной жизнерадостностью, балансирующей на грани истерики. Но когда она подняла голову и улыбнулась, я увидела в ласковых темных глазах искреннюю озабоченность. Она поздоровалась, вытянула руку, но все же не коснулась моей щеки. Тут я поняла, что и я тоже кажусь ей жалкой.
Я вышла на улицу. Шагала до бесконечности. Все то же онемение в теле. В голову будто налили густой мутный суп, но в конце концов в нем запузырилась единственная мысль. Я вспомнила книгу, которую читала много лет назад, «Старик и море». Вспомнила, с какой беспомощностью старик наблюдал за акулами, которые кружили вокруг его лодки и пожирали его улов. И как пойманный им крупный марлин исчез, истерзанный акульими зубами, – и тогда надежда его истаяла окончательно, ее тоже растерзали.
Ему осталось одно – вернуться на берег. Бессилие. Холод. Онемение.
В квартиру я вернулась поздно. Все уже легли. В темноте прошла через большую комнату: там повсюду валялись бумажные тарелки и прочий мусор. Заглянула на кухню, зажгла свет, голубоватая лампа загудела. В раковине стояли высокие стопки тарелок. Я подумала про бабушку. Онемение.
И тут перед глазами моими что-то блеснуло. Лезвие хлебного ножа. Я снова подумала про бабушку, про то, что о ней сказала мама, подумала про Цзиня, его гортанный стон. Подумала про все это, и воспоминания слились в немоту, реальным осталось одно – явственный, резкий, острый очерк лезвия.
Я взялась за ручку ножа. Это движение показалось мне естественным. То же ощущение неизбежности.
Я прижала холодную сталь к мягкому запястью. И тут все случившееся хлынуло в меня с резким напором. Внезапная боль нежданно принесла облегчение, поскольку ненароком выросший на мне панцирь – чешуя онемения – наконец-то треснул. Сердце неслось вскачь.
Ярость – чувство омерзения и презрения к самой себе – пошла на спад. Дыхание постепенно выровнялось. Это платье я больше никогда не надену.
После бабушкиной смерти братишка притих, утратил прежнюю жизнерадостность. Видимо, иначе и быть не могло. Я иногда наблюдала за ним, когда он был увлечен какой-то игрой. Иногда мною овладевала жалость, потому что хотя он уже и стоял на пороге отрочества, но все еще, безусловно, оставался ребенком. Мультфильмы он смотрел совершенно самозабвенно. И я порой завидовала его способности сбегать из реальности.
Мама после похорон не упомянула бабушку ни разу. Сняла белье с ее кровати, раздала одежду. Осталось лишь бабушкино кресло. Оно, как известно, когда-то давно принадлежало дедушке. Когда он умер, бабушка, по сути, кресло присвоила. Теперь оно стояло без дела в пустой комнате и покрывалось пылью. Поздно вечером, пробираясь на кухню выпить воды, я различала сквозь щель в двери его очертания. Иногда, ранним утром, когда в ярких снопах солнечного света плясали пылинки, я заходила в комнату и вспоминала, как бабушка сидела здесь за работой. Вспоминала ее запах, ее хрипловатый голос, руки с набухшими венами, проворные пальцы. Вспоминала ее неколебимость и твердость, сильную широкую спину, вспоминала мягкую складку живота. Вспоминала темный насыщенный цвет глаз, всегда одновременно и лукавых, и задиристых.
Вот тогда на меня и накатывало горе, жаркое, обдающее всю кожу и глаза. Я смотрела на стоявшее в комнате кресло – казалось, что и оно осиротело, как будто ночь накрыла его невыносимым одиночеством, – протертые до дыр подлокотники и резкий очерк ножек теряли четкость из-за нахлынувших слез. Тем летом мне исполнилось восемнадцать, но я как никогда чувствовала себя ребенком.
