По счастью, я была очень занята. Устроилась на работу. Мы с Цзинем оба поступили в Пекинский университет. Его родители были богаты, мои не столь состоятельны, а правительство отменило старую, существовавшую при Мао систему, когда высшее образование финансировалось за счет налогов. По счастью, за хороший результат в конкурсе сочинений мне дали стипендию, но она не покрывала стоимости учебников и аренды жилья. Цзинь жил в кампусе, в студенческом общежитии, а я по-прежнему дома с семьей, и еще летом перед первым учебным годом я пошла работать в угловой магазинчик госпожи Ян, где торговали сигаретами и лотерейными билетами.
Я рада была выбраться из дома. Отношения с мамой теперь сводились к периодам враждебного молчания. Папа оставался затворником. Брат поселился в ярком счастливом мире мультфильмов. И хотя я, в отличие от бабушки, не была суеверна, для меня вся квартира была наполнена ее присутствием. Иногда по утрам я так и слышала щелчок ее вставных челюстей, ее колоритные ругательства, когда она в ночном холоде вставала с унитаза, скрип ее артрозных суставов.
Я ни с кем не делилась этими переживаниями. Да и вообще все меньше говорила в присутствии других людей. С Цзинем мы тем летом виделись часто. Помимо стариков, приходивших покупать лотерейные билеты, – невнятная болтовня, отдающее розами дыхание, прокуренная одежда, – Цзинь был единственной моей связью с внешним миром. Иногда мы ходили в кино, но я не могу вспомнить, что мы смотрели. Иногда уединялись в его комнате, в тесной близости. Он в своем роде переживал за меня. Время от времени начинал рассказывать про новейшего писателя-экзистенциалиста, захватившего его мысли, про то, как бездушно ведет себя в последнее время его отец, – но голос стихал, стоило ему заметить, что внимание мое ослабевает.
Он никогда из-за этого не обижался. Я же многословно извинялась. Объясняла, что не в нем дело. Хотя, по сути, и сама не знала, в чем. От этого извинялась снова. Он ласково улыбался. Я робко просила его продолжать. Даже если мысли мои и блуждают. Даже если я с трудом понимаю, о чем речь. Мне казалось, что Цзинь – единственная ниточка, связывающая меня с миром. Без него я просто уплыву в никуда.
Мы лежали у него на кровати. Цзинь взволнованно говорил – он будет изучать политологию, я литературоведение, возможно, некоторые учебные модули у нас совпадут. Он уже выбрал, на какие нам следует записаться помимо обязательных, и теперь обосновывал свой выбор. Когда он был в таком настроении, я чувствовала некоторое облегчение, ведь он знал обо всем этом куда больше, чем я. Но главное – когда он говорил, какую книгу мне стоит прочесть и на какой курс записаться, я ощущала, что я ему небезразлична, он думает о нашем общем будущем.
– А знаешь, что мы можем сделать? – спросила я.
– Ну, что?
– Давай сходим к моему знакомому книготорговцу, это недалеко от моего дома. Помнишь, я как-то тебя к нему водила? Такой тихий старый магазинчик. Он меня так успокаивает! И поскольку я знакома с хозяином, он наверняка продаст нам учебники подешевле!
Цзинь ответил не сразу.
– Да, можно и так, – произнес он наконец.
Тон его голоса изменился. И больше он ничего не сказал. Я, живя с мамой и бабушкой, привыкла, что люди извергают свои чувства потоками слов. А Цзинь умел вот так вот молчать, его молчание давило на меня, делалось невыносимым. Я спросила тоненьким голосом:
– Думаешь, не стоит? Не хочешь туда идти?
Он развернул к себе мое лицо. Очень мягко. Заглянул в глаза.
– Не хотел я об этом говорить, особенно сейчас, – произнес он негромко и показался мне взрослым мужчиной, несущим на себе бремя великой печали.
– О чем? – удивилась я, чувствуя, как внутри всплеснулась паника, языками пламени прояснив мне сознание.
– Ты же знаешь, что я тебя считаю очень умной, да? Очень тонкой. Очень доброй. Но мне кажется, именно потому, что ты такая добрая, ты не всегда видишь мир таким, каков он есть. Скорее таким, каким тебе хочется его видеть.
– Ты о чем? – прошептала я.
– Человек его лет. Бесплатно дает молодой девушке книги. Делает ценные подарки. Приглашает на чай. Люди поциничнее наверняка подумали бы…
Он умолк, повисло угрюмое молчание.
И тут я расхохоталась.
Я не хотела. Мне было не смешно. Скорее абсурдность его предположения едва не довела меня до истерики.
– Да ты что… бред какой-то. Я туда хожу много лет, а он ни разу даже не взглянул на меня в таком смысле!
Цзинь отвернулся и отрывисто прошептал:
– Мне жаль, что моя озабоченность тебя забавляет.
– Да нет, не в этом дело. Ну правда. Я просто хотела, я просто подумала…
И снова слова растворились в безмолвном вакууме, созданном серьезностью его тона.
Мы оба молчали.
– В смысле, я это действительно ценю. Ну, и… если ты не хочешь, чтобы я туда ходила, я не буду. Если ты этого хочешь.
Глаза его полыхнули.
– Речь не о том, чего я хочу. А о том, как будет лучше для тебя. Я…
Взгляд его уперся в пол.
