Моя реакция на книгу, высоко оцененную кем-то в офисе, бывает весьма критической. Потому к новому Оруэллу я подошел в придирчивом настроении, что, пожалуй, придает дополнительный вес моему выводу: если мы не сможем продать от пятнадцати до двадцати тысяч экземпляров этой книги, нас нужно расстрелять.
Варбург стукнул кулаком по столу.
Джура, январь 1949 года. Он лежал плашмя, обнаружив, что сидя практически не может дышать. Руки ослабли, но он все же держал над собой отзыв Фаррера, пока не дочитал. «1984» – какое-то странное название, лучше написать буквами; надо будет об этом сказать. Так прекрасно, что затмевает Уэллса, – а этот Фаррер, правая рука Варбурга, явно знает свое дело, но что, интересно, думает сам Варбург? Оруэлл взял его отзыв:
Доминирующей политической системой является ангсоц = английский социализм. Это я понимаю как намеренную и садистскую атаку на социализм и социалистические партии в целом. Похоже, книга обозначает окончательный разрыв между Оруэллом и социализмом – не социализмом равенства и человеческого братства, которого Оруэлл, очевидно, уже не ждет от социалистических партий, а социализмом марксизма и революции менеджеров. Среди прочего «1984» нападает и на менеджеризм Бёрнема; книга стоит целого миллиона голосов за консервативную партию; готовый выбор для «Дейли Мейл» и «Ивнинг Стандарт»; вполне можно представить предисловие от Уинстона Черчилля, в честь которого назван герой…
Он был в шоке и ужасе. Вот в Варбурге и проснулся внутренний тори! Как же он, так близко зная политическую позицию Оруэлла, настолько исковеркал посыл книги? Садистская атака? Окончательный разрыв с социализмом? Предисловие Черчилля? Утрата надежды? Неужели Варбург ничего не понял? Уинстон – никакой не Черчилль, а собирательный образ народа.
Он посмотрел на печатную машинку на столе. До нее всего ярд, но все равно что миля. Если б только дотянуться с постели. Он отбросил одеяло, но не сумел оторваться от матраса.
Отъезд с острова неизбежно не задался. Первой целью была Ардлусса, где он бы переночевал перед поездкой на почтовом фургоне к парому в Тарберте. Учитывая состояние проселка – и в обычное-то время практически непроходимого, но теперь совсем раскисшего после того, как море местами захлестнуло поля, – было разумно выезжать пораньше, до ненастья и темноты. Но, как отлично знал Билл Данн, в семье Блэра разумно дела не делаются.
Дождь громко долбился в крышу, «дворники» не справлялись, наконец они увязли в грязи, тяжелый и слабомощный «остин 12» прочно застрял. Билл и Аврил не могли просить Оруэлла выйти и помочь толкать – и парочке пришлось идти три километра обратно, в сгущающихся сумерках и с полными сапогами воды, за грузовиком, пока он на заднем сиденье болтал и ел леденцы с Рикки. Вернулись они уже к темноте. Они привязали веревку, чтобы вытянуть «остин» из слякоти, но тот не двигался с места.
Если машину не удастся вытащить, ему придется либо пройти пешком три километра под ледяным дождем, либо заночевать в машине, увязшей в слякоти по оси. Первый вариант был самоубийственным, а второй – совершенно неблагоразумным. Вдобавок ко всему прочему проселок шел через торфяное болото, сочившееся липкой черной жижей, так что казалось, что вокруг разлилась нефтяная скважина.
Аврил и Данн сдались, и он смотрел, как они сели на переднее сиденье и обсудили, как быть дальше. Затем Данн появился у окна «остина». Ливень усилился и уже так колотил по крыше, чтобы стало трудно даже перекрикиваться.
– Ничего не остается, – одними губами произнес Данн. – Нам придется вас объехать.
– Теперь уж можно ставить все на зеро, – ответил Оруэлл как можно оптимистичнее и громче.
