За затуманенными мокрыми окнами мимо машины пробрался огромный армейский грузовик, чуть не поцарапав ей краску в попытках не угодить в трясину. Каким-то чудом он вернулся на каменистую тропу. Аврил, держа над головой брата дождевик, довела его до кабины грузовика, потом вернулась за Ричардом. После растрясшей все кости поездки они оказались в Ардлуссе только около десяти вечера. Оруэлл выбился из сил, но держался на уверенности, что теперь-то цивилизация и медицина – всего в одном дне пути.
Как будто все было против него. Санаторий Крэнэм – двенадцать гиней в неделю, операции и лекарства – за доплату, – оказался форменной аферой. Ряды деревянных хижин должны были напоминать о швейцарской живительной атмосфере и свежем воздухе, но на деле оказались арктическим трудовым лагерем. Приехал Дик и посоветовал увеличить дозу стрептомицина, но с лекарством вернулись и ужасные побочные эффекты, и курс пришлось прекратить. Оставался только обычный совет: ничего не делать, ни с кем не видеться, лежать совершенно неподвижно.
Он так не мог, потому что еще не закончил с книгой. Теперь надо было корректировать гранки, причем сразу две пачки – из-за решения издательства «Харкорт Брейс» выпустить свою версию, не дожидаясь корректуры «Секкер и Варбург». К тому же американцы хотели назвать книгу цифрами, а не буквами, и заменить метрические единицы измерения на имперские; с первым еще можно было смириться, но не со вторым. Оруэлл слишком устал, чтобы отбиваться от множества мелких стилистических замен для американских читателей. Например, «оттопыренные» вместо «негроидных» губ – это еще куда ни шло. Но на что-то большее он был не готов. Ущерб, наносимый ханжами-книгоиздателями, не знал предела. Уступи всем их просьбам – и книге конец. Он знал издателей, знал, что ими движет: деньги. Вспомнить хоть, как Голланц испортил его первые романы… Даже Варбург вырезал предисловие из «Скотного двора». Все, больше он этого не потерпит.
Крэнэм, февраль. Теперь, когда он больше не мог заниматься серьезной работой, монотонность существования нарушалась только почтой, приходящей дважды в день. Текли рекой письма от тех, кто услышал о его болезни и хотел подбодрить: от давних застольных собеседников Малкольма Маггериджа, Энтони Пауэлла и Джулиана Симонса, от свояченицы Кёстлера Селии Кирван и давних знакомых вроде Астора, Риза и Мура.
Этим утром пришло неожиданное письмо: Джасинта Баддиком – нежная Джасинта, когда-то не дождавшаяся его из Бирмы. Только сейчас она поняла, кто такой ее давний друг детства Эрик Блэр – знаменитый Джордж Оруэлл, автор «Скотного двора».
Ее послание – как электрический разряд, ожививший память. Он выровнял на коленях одолженную пишмашинку – замученный «ремингтон» наконец испустил дух – и начал писать. «С тех пор как я получил твое письмо, я все вспоминаю и не могу не думать о нашей юности и обо всем том, что забылось за двадцать-тридцать лет…»
Шиплейк, рядом с Хенли-на-Темзе, июнь 1920 года. Первый день сезона пресноводной рыбалки, и погода для этого выдалась идеальной. Он приехал на станцию в шерстяном костюме и крагах, в кепке, с удочкой и ящиком для снасти в руках. Джасинта дожидалась его на условленном месте. Она четко объяснила дорогу своим убористым почерком: от станции налево, пройти три четверти мили по Милл-роуд до ворот, где не хватает верхней перекладины; по тропинке через поле; спуститься к дороге с живой изгородью, потом – по тропинке между кустами; пройти по речному берегу… Наконец показались пологие луга за Шиплейк-корт – большим загородным домом, принадлежавшим местной аристократии. Здесь было их место; они звали его Золотой страной.
Он нашел Джасинту у рощи вязов, тянущейся к реке. В мутной воде у берега виднелись греющиеся на солнце карпы, а дальше он увидел, как проплывает огромная темзинская форель. Он обожал илистую английскую рыбу с саксонскими названиями, которые запомнил по учебнику рыболова: roach, rudd, dace, bleak, barbel, bream, gudgeon, pike, chub, tench[97]. Время шло к полудню, и он забросил удочку, установив ее у кромки воды в раздвоенной ветке, глубоко и прочно воткнутой в землю. Потом сидел под деревьями с Джасинтой. Их вылазки сюда начались много лет назад – в последнее хорошее лето до войны, когда они ходили на пикник, а рядом играли в рыбалку Аврил, сестра Джасинты Гвиневра и ее брат Проспер. Теперь же они впервые оказались здесь одни.
Джасинта достала плитку шоколада, разломила и протянула ему половину. Солнце, падавшее через бесчисленные листья, пекло лица, веяло дикой мятой. На дерево в пяти метрах от них села птичка и запела. Они откинулись на спину, смяв колокольчики, и просто слушали.
– Что это за птица? – спросила она.
– Очевидно, дрозд.
Пташка закончила свою трель и улетела.
– Ты обещал мне новый рассказ, – сказала она, закрыв глаза, но он видел: она знает, что он смотрит. Они читали друг другу с самого детства – обычно готические ужасы Эдгара Аллана По или сказки о животных Беатрис Поттер.
– Я принес твою любимую, «Сказку о поросенке Бланде»…
