– Вы открыли мой маленький секрет. Я пробовал рисовать в большом доме, но ничего не выходит. Все время отвлекают. Обслуга входит и выходит. А здесь превосходно. Последнее, что осталось от старого лагеря. Полная тишина, и ни на каких картах не обозначено. Мало кто знает об этом месте.
Он провел меня в дом. Внутри пахло плесенью и химикатами: растворителями, скипидаром, льняным маслом. И всюду картины – множество жутковатых черно-белых лиц, как у него в пентхаусе. Только здесь многие были не дописаны или заброшены на полпути, так что на этих холстах виднелись куски лиц. Открытый рот, длинная стройная шея, одно ухо, едва видное под волосами. Эти куски лиц пугали еще больше, чем законченные портреты.
Рыжая стояла, прислонившись к верстаку. На ней была кремовая блуза, длинная зеленая юбка, коричневые кожаные сандалии. И одежда, и украшения, как видно, ручной работы, довольно примитивные, будто сейчас с ярмарки ренессанса.
– Фрэнк, это Гвендолин, – представил нас Эйдан, и я понял, что в прошлый раз его не расслышал. Он спешил к Гвен, а не к Глену. – Мы вместе учились в художественной школе. Теперь она тоже преподает.
Девицу сравнение, кажется, позабавило.
– У Эйдана это так важно звучит. Преподаю я в начальной школе по вторникам. Рисование пальчиками и ватными палочками. А по остальным дням недели я водитель развозки «До дверей».
– Тут стесняться нечего, – сказал я. – Я сам двадцать шесть лет в ЕСД.
– Водителем?
– Работа тяжелая, зато платят нам наверняка больше, чем в «До дверей».
Она вроде бы заинтересовалась, поэтому я немножко похвастался достоинствами своей фирмы: пенсионный план, медицинская страховка, преимущества работы на грузовике…
– И еще они женщин-водителей готовы с руками оторвать. Из-за #MeToo[28] и прочего. Если живете в подходящем месте, можно отлично устроиться.
– Знаете, я, может, и попробую, – ответила она. – А как вы двое познакомились?
– Фрэнк – отец Маргарет, – объяснил Эйдан.
Словно выключателем щелкнул. Она сразу сникла:
– Постойте, отец Маргарет?
– Да, Фрэнк Шатовски.
– Так вы, надо полагать, скоро повесите рабочую униформу на крючок? Уже доставили последнюю посылку?
Она не первая проезжалась на этот счет. У нас на работе многие отпускали такие шуточки. Будто Мэгги должна была подкинуть мне столько денег, чтобы сразу перебраться в Ки-Уэст, проводить отпуск на Гавайях и вести праздную жизнь вместе с новой гарднеровской родней. Но я не собирался ни пенни брать у дочки. Всегда считал, что фамильное состояние должно двигаться в одном направлении – сверху вниз, от родителей к детям, а не наоборот.
– Я вполне доволен своей жизнью, – сказал я ей, – и ничего менять не собираюсь.
Она не скрывала недоверия – или внезапного, необъяснимого презрения.
– А что, Эйдан будет называть вас папой? Или пока просто по имени?
– Мы еще этого не обсуждали. – Я обернулся к Эйдану. – Но раз уж Гвендолин об этом заговорила, я готов отзываться на любое обращение. Как вам удобнее.
– Я знаю, Фрэнк, и спасибо вам. Гвен просто подначивает. Такой у нее фирменный стиль.
Та фыркнула:
– Само собой, Эйдан. Сказать правду та-ак неудобно. Я прямо сорвавшаяся пушка на корабельной палубе. – Она придвинулась ко мне, прищурилась на мои часы. – Вы мне вот что скажите, Фрэнк, – сколько на ваших?
– Три тридцать.
Девица хитро покосилась на Эйдана, словно в чем-то брала на слабо.
– Вот и ладно, пойду прыгать с утеса. Однако рада была с вами познакомиться, Фрэнк. Уверена, вы отлично проведете время. Мой привет Маргарет.
Она вылетела за дверь, устремилась в лес и, если мне не почудилось, несколько раз вильнула бедрами, будто знала, что мы смотрим.
– Извините, – сказал Эйдан.
– Я ее чем-то обидел?
– Не в вас дело. Просто она странно относится к деньгам.
Он объяснил, что Гвендолин в семь лет лишилась родителей, росла с бабушкой, ирландской иммигранткой, домработницей. Гвендолин каким-то образом получила полную стипендию в Школе Стейнхардта, где они с Эйданом, как ни странно, сдружились. Четыре года близкой доверительной дружбы, а потом разошлись. Эйдан перебрался в свой бостонский пентхаус, а Гвендолин вернулась к себе в массачусетский Лоуренс к восьмидесятилетней бабушке. Потому что мир несправедлив, сказал Эйдан, и художнику своим ремеслом не прокормиться.
– А я тут при чем?
– Вы ни при чем. Она здесь всегда странно себя ведет. В лагере ей ничего не нравится, и «Кепэсети» она ненавидит. Может быть, зря я ее пригласил, но когда-то мы очень дружили.
Мне хотелось расспросить насчет подслушанного разговора, но тогда пришлось бы признаться, что я подслушивал.
«Это нечестно».
«Скажи правду».
«Может, мне поговорить с Маргарет?»
Я напомнил себе, что всего разговора не слышал и не знаю, о чем у них шла речь. И все же…
«Ты мне угрожаешь?»
Эйдан от меня чего-то ждал. Ждал, какой я сделаю ход в нашей странной игре. Но мне требовалось время обдумать все, что узнал. Оглядев студию, я заметил металлическую винтовую лесенку в дальнем углу. Она уходила в отверстие пола.
– Куда она ведет?
– В бункер.
– Серьезно?
Он кивнул:
