Левое переднее колесо соскочило с асфальта, ушло в поросший травой кювет, и мягкая земля тут же подалась под ним. Руль крутанулся, вырвавшись из рук, и фургон завалился набок. За ветровым стеклом все повернулось по часовой стрелке, как будто вращался мир вокруг. Потом стекло разлетелось, я вскинул руки к лицу. Ремень безопасности врезался мне в ребра, притянув к сиденью. Я сжал кулаки, готовясь к удару, а пакеты посыпались с полок и застучали по стенкам, как крутящиеся в центрифуге носки.
Я очнулся на больничной койке: сломана рука, сломан нос, трещины в трех ребрах и симптомы умеренного сотрясения мозга – но, к счастью, кроме меня, никто не пострадал. Наибольший ущерб авария нанесла моему грузовику и двадцати шести годам безаварийного вождения. Представитель профсоюза, навестив меня, уверил, что работы я не лишусь. Затем мне нанес визит чиновник из офиса корпорации – тот держался загадочно. На вопрос о моем будущем в кампании ответил только: «Ну, разбирательство еще продолжается».
В тот же день ко мне зашла журналистка из местной газетки в Скрэнтоне – она готовила сюжет об ужасающих условиях, в которых работают водители «Службы доставки». Она предполагала, что к моей аварии причастно правление ЕСД, что меня едва не прикончило отсутствие в кабине кондиционера, но я ей сказал, что она совершенно не права. Твердил ей, что меня тщательно подготовили к работе при экстремальных температурах, что происшествие вызвано моей неосторожностью и я не собираюсь сваливать свою глупость на других.
Врачи продержали меня в больнице Святого Искупителя трое суток, и многие меня там навещали. Водители, грузчики и всякий разный народ со склада, а еще Тэмми (она принесла мне телефон и зарядку) и даже двое моих любимых клиентов, узнавших об аварии из местных новостей. А вот Мэгги дала о себе знать только на третьи сутки. Я ждал, что она примчится домой меня повидать, а она позвонила из Бостона, где помогала Гарднерам устраивать поминальную службу по Эйдану. Сказала, служба будет скромной, только для членов семьи и ни я, ни Тэмми там не нужны. И может, моим голосом говорили болеутоляющие, только я сказал ей, что со мной все хорошо.
– Пара царапин. Не о чем волноваться.
На следующий день я вернулся домой с правой рукой на перевязи и в тяжелом гипсе и впервые за двадцать шесть лет обнаружил, что мне совершенно нечем заняться. Пытался смотреть дневные телепрограммы, но, бог мой, что сталось с дневным телевидением! Когда я был мальчишкой, крутили обычно глупенькие комедии и «Цена верна»[70]. А теперь бесконечные телемарафоны «Доктора Прыщика»[71] и «Острова ЭфБой»[72]. Новости по кабельному оказались того хуже: все патриоты нападали на Калифорнию, все прогрессисты на Флориду и все вместе на Конгресс. У меня от всего этого кровь вскипела, так что я вырубил телевизор с мыслью, что этот дурацкий мир вот-вот отправится в помойную яму.
От Армандо Кастадо я не дождался ни слова, но подозреваю, что он чуточку подправил нажатием пальца весы расследования. Пересмотрев датчики, компьютеры и внутренние камеры моей машины, комиссия проголосовала отправить меня в «оплачиваемый отпуск до пенсии». Что означало, что я еще три года буду получать базовую зарплату до законного пенсионного возраста – но грузовиков ЕСД мне больше не водить. Я чуть не заплакал, когда мне это сообщили. Двадцать шесть лет воображал по-всякому свой последний рабочий день, но и подумать не мог, что все кончится именно так: в закрытом конференц-зале на втором этаже, где полдюжины адвокатов, чиновников и профсоюзников рассядутся на стульях с жесткими спинками, глядя, как я подписываю множество обходных листков и согласий.
После такого мне уже ни к чему было вставать с постели по утрам. Я остался без дела и стал проваливаться в довольно темную яму. Перестал отвечать на сообщения и на звонки. Перестал заниматься домом и слишком много времени проводил, уставившись в дурацкий телефон. Я целыми днями пережевывал обстоятельства той аварии, воспроизводил ее во всех подробностях, пытаясь поймать момент, когда сорвался. Я помнил, как мужчина на обочине показался мне совершенной копией Эйдана Гарднера, как мне хотелось затормозить и спросить его, не знает ли он, что с моей дочкой. И чего ради он оставил мне ту тысячу долларов? Конверт со стодолларовыми бумажками так и лежал у меня в столе, совесть не позволяла мне положить деньги на свой банковский счет.
Уже под конец августа, в полдесятого вторника меня разбудил неожиданный звонок сестры. Ей предложили выгодную работу – пациента с альцгеймером в Поконо-Пайнс, и она просила пару дней позаботиться об Абигейл.
– Пару дней?
– Только пока школа не начнется. Там платят пятьдесят долларов в час, не могу я отказаться от таких денег.
