– Но ты сама жаловалась, что он слишком совершенен, – напомнила я и возразила против крайности ее воззрений. Однако, поразмыслив над замечаниями подруги, поняла, что она указала мне путь к продолжению сюжета. Умерев, Югао останется в памяти Гэндзи как недостижимый идеал. И пусть он одержит еще множество побед, но никогда больше ему не встретится столь же уступчивая натура. Югао пробудет рядом с принцем совсем недолго и не успеет ему надоесть. Но как она умрет?
– Пусть ее убьет госпожа Рокудзё, – хладнокровно предложила Роза Керрия.
– Что? Ты с ума сошла? – возмутилась я. – Госпожа Рокудзё – воплощение утонченности, а не убийца! Не в ее характере даже задумываться о подобных злодеяниях!
Я начала всерьез сомневаться в здравомыслии Розы Керрии.
– А она и не задумается, – парировала подруга. – Что, если дух ее покинет тело, пока она спит, и совершит свое черное дело, а госпожа Рокудзё ничего не заметит? Возможно, она будет потрясена, обнаружив, что ее волосы и одежда пропитались запахом жженого мака, и догадавшись, что над нею проводили обряд изгнания духов.
Я долго размышляла над вопиющим предложением Розы Керрии и наконец поняла, что это наилучший исход.
Но сначала я решила добавить сведений о бедняжке Югао, чтобы связать ее с более ранними событиями. Она оказалась пропавшей возлюбленной лучшего друга Гэндзи То-но Тюдзё, той самой особой, об исчезновении которой То-но Тюдзё сокрушался во время приснопамятного разговора о женщинах дождливой весенней ночью.
– Введи в рассказ ребенка, – посоветовала Роза Керрия. – И тогда впоследствии в твоем распоряжении окажется завязка еще одной истории.
Когда я дала отцу прочитать две новые главы, он только покачал головой.
– Наверное, я отстал от жизни. Не понять мне всех этих преувеличенных треволнений.
Зато он порадовался, что в моих историях нет политических обиняков, могущих вызвать негодование в определенных кругах. И по достоинству оценил образ «реки терпеливых бакланов», который встречается в древнейшей из наших поэтических антологий. Любопытно, что отец не понял, почему Гэндзи так увлекся девушкой из дома с цветами «вечерний лик».
– Эта часть кажется мне неубедительной, – заявил он. – Почему такой мужчина, как Гэндзи, ради неведомой голодранки пренебрег красивой и утонченной дамой?
Я не удержалась от улыбки. Отец и впрямь отличался от других мужчин, и я любила его за это.
В первом месяце при дворе было объявлено о новых назначениях и повышениях. Нобунори получил должность писаря. Он ликовал. Отец почувствовал облегчение: это место обеспечивало брату условия для дальнейшего продвижения. В будущем парня ждала неплохая карьера – только бы не наделал глупостей. Мы беспокоились, ибо его пьянство успело стать серьезной помехой. Отец советовал Нобунори постараться провести новогодние торжества без прилюдных возлияний.
Весной дочь моего покойного мужа передала мне странный пакет, который, по ее словам, привез в главный дом нарочный, доставлявший ко двору китайские товары. Он ворчал, что это последняя посылка и ему пришлось потратить уйму времени на поиски адресата. Сам пакет был изрядно потрепан, словно очень долго находился в дороге. К упаковке была прикреплена выцветшая этикетка с надписью: «Супруге Фудзивары Нобутаки, правителя провинции Ямасиро». Эту должность мой муж занимал еще до нашей свадьбы. Вероятно, посылка побывала в Ямасиро, а затем вернулась обратно в столицу, где нарочному в конце концов удалось отыскать главный дом Нобутаки.
Дочь мужа, кажется, была немного смущена, когда принесла мне пакет.
– Мы не знали, кому он предназначается, но были заинтригованы, поскольку догадались, что послание из Китая. Мы и представить не могли, чтобы нам отправляли что‑то из такой дали, – сказала она извиняющимся тоном: упаковка была вскрыта.
Я не нашлась с ответом. Девушка протянула мне пакет.
– Мы рассудили, что он адресован вам, – продолжала она. – Пожалуйста, откройте его и разрешите загадку.
Я развязала веревку, которую в главном доме после вскрытия пакета снова завязали, и раскрыла плотную потрепанную коричневую бумагу, в которую была завернута простая деревянная шкатулочка. Я сняла крышку. Внутри оказался набор прекрасных китайских кистей для живописи. Я была совершенно ошеломлена.
– Записки не было? – уточнила я.
Дочь Нобутаки указала на нижнюю сторону крышки. Там явно мужской рукой было начертано пятистишие:
– Вам это о чем‑нибудь говорит? – спросила девушка.
– Да, – медленно произнесла я. – Полагаю, кисти предназначены мне.
– Но при чем тут чародей? – упорствовала она. – Что это значит?
– Очевидно, это отсылка к знаменитой китайской поэме «Вечная печаль», – ответила я. – Знаете, к той ее части, где император посылает чародея на поиски своей умершей возлюбленной Ян Гуйфэй.
