– Верно, тот, кто отправил кисти, считал, что будет настоящим чудом, если они когда‑нибудь дойдут до вас, – весело заметила дочь Нобутаки. Она выжидательно замерла, не решаясь допытываться, но явно рассчитывая на дальнейшие объяснения.
– Это связано с нашим пребыванием в Этидзэне, – пробормотала я. – Отец познакомился там с несколькими китайцами.
– А, ясно, – разочарованно протянула гостья. Вероятно, она надеялась услышать нечто более романтическое.
Раздумывая над тем, как поскорее сменить тему, я вспомнила о ее увлечении Гэндзи. Меня продолжал вдохновлять интерес моего брата и его приятелей к таинственным дамам, скрывающимся в самых неожиданных местах, и недавно я закончила еще одну историю на эту тему. Что, если Гэндзи пойдет по многообещающему следу и обнаружит, что с ним сыграли злую шутку? Вот достойное испытание хваленой чувствительности моего героя! Я набросала рассказ быстро, будто только ради забавы, и, даже не успев переписать его набело, отдала рукопись девушке с условием, что та скоро вернет ее и больше никому не покажет. Дочь Нобутаки была в восхищении.
После ее ухода я долго сидела у себя в кабинете, перебирая присланные кисти и давние воспоминания.
В конце той весны моя приятельница Сайсё получила при дворе отпуск. Я пригласила ее полюбоваться «березовой вишней» в моем саду: она заинтересовалась этими деревьями, прочитав о них в одном из моих рассказов. Я срезала несколько веток (которые в любом случае нуждались в обрезке) и отнесла их к себе в покои. Вид цветущей вишни в вазе навевал столь горькие воспоминания, что я, достав новые кисти, присланные Мингвоком, попыталась нарисовать букет. И в очередной раз поразилась, сколь многому научил меня китайский друг. Но вспоминала я и о Нобутаке, который взял на себя трудную задачу переправить эти деревья с севера и посадить возле усадьбы, чтобы удивить меня.
Сайсё стала вежливо восхищаться моими набросками.
– Какое правдоподобие! – промолвила она, беря один из них в руки. – Где вы научились так рисовать?
День был ослепительно ярок, воздух ласков и благоуханен. Мы сидели на краю галереи, откуда открывался вид на заросли фиолетовых и белых ирисов в цвету. Сайсё выглядела прекрасно. Ее уверенность в себе повергала меня в восторг. Она спросила, что новенького я сочинила о Гэндзи. Хотя Сайсё еще не видела последних рассказов, она прочла почти все написанное ранее. Затем приятельница поведала мне, что показала свои экземпляры трем-четырем придворным дамам в покоях императрицы.
– Все они женщины с отменным вкусом и очень осмотрительные, – заверила меня Сайсё, когда я выразила обеспокоенность тем, что рукописи пошли по рукам. – Не тревожьтесь. Я никому не позволяю их переписывать. Обычно мы собираемся небольшим обществом в одном из наших покоев, и я читаю рассказы вслух. – Моя приятельница вздохнула. – Вы не представляете, как тоскливо бывает порой во дворце. Мы либо в безумной спешке готовимся к какому‑нибудь мероприятию, либо просто сидим и скучаем. Жизнь на женской половине весьма уныла. Чтение ваших сочинений помогает коротать время.
Я поблагодарила ее за добрые слова, однако задумалась: как странно, что все родители юных девиц, независимо от ранга, мечтают отправить дочерей ко двору. Конечно, служба во дворце престижна, но, вероятно, очень тягостна для девушек, которым она по той или иной причине не подходит. Я могла понять привлекательность светской жизни, однако пришла к выводу, что предпочитаю сплетничать о скандалах, а не быть в них замешанной. В конечном счете мне повезло, что я так и не стала придворной дамой.
Последним скандальным слухом были шашни Митинаги с одной из новых дам в свите его дочери. Сайсё заявила, что уже нет мочи терпеть его постоянные приставания. Иметь с ним дело так или иначе приходилось каждой обитательнице дворца. Но теперь Митинага сосредоточил внимание на одной девице, госпоже Дайнагон, и остальные наслаждались передышкой. Неловкость положения усугублялась тем, что главная жена Митинаги, Ринси, была чрезвычайно ревнива. Узнав, что муж кем‑то увлекся, она из кожи вон лезла, чтобы усложнить сопернице жизнь. В данном случае, однако, предсказать действия Ринси было невозможно, ибо госпожа Дайнагон приходилась ей родной племянницей.
Другая новость состояла в том, что несчастная Микусигэдоно забеременела от императора. Поскольку их связь так и не получила законного утверждения, об официальном объявлении не могло быть и речи. Во избежание сплетен Микусигэдоно покинула дворец, но, очевидно, была очень нездорова. Тем временем Корэтика отчаянно молился о благополучном разрешении сестры от бремени.
