– Какая жалость, – сказала Сайсё. – У бедняжки постоянные боли. Государю не составило труда влюбиться в Микусигэдоно, которая так похожа на свою сестру, покойную императрицу. Но сама она его отнюдь не поощряла. Сдается мне, за всем этим с самого начала стоял Корэтика. – Сайсё поправила многослойные рукава. Даже ее повседневный визитный наряд был намного изысканнее всего, что я когда‑либо носила. – Единственным желанием Микусигэдоно было находиться рядом со своими маленькими племянниками и воспитывать их, а ныне она разлучена с ними. – Приятельница покачала головой. – Дети, благодаря которым она удостоилась внимания Итидзё, теперь снова одни, несчастные малютки.
В начале лета я узнала, что Роза Керрия, ничего никому не сказав, тайком уехала в храм в восточных горах и приняла постриг. Ее родители были потрясены. Будучи наперсницей Розы Керрии, я не должна была остаться в неведении, однако меня задело, что она ни словом не обмолвилась о своих намерениях. Будет ли она по-прежнему переписываться со мной? Пожелает ли читать мои рассказы после отречения от мира? В отчаянии я сорвала в саду лозу «утреннего лика» и отправила ей вместе с этим пятистишием:
Я решила, что потеряла не только ближайшую подругу, но и самую проницательную свою читательницу и советчицу.
В тот год затяжные дожди повергли меня в особенно глубокое уныние; я постоянно думала о том, сколь преходяще все самое дорогое. Потом заболела маленькая Катако, и я обезумела от страха. Моя мачеха, вырастившая троих малышей и никогда не терявшая ребенка, пыталась внушить мне, что это обычная детская лихорадка, но я опасалась худшего. А вдруг эти бледность и вялость – первый признак оспы? Тянулись серые дни; я ни на шаг не отходила от постели дочери. Священнослужитель предложил поставить в вазу стебли пятнистого бамбука, чтобы молитвы о выздоровлении малышки оказались более действенными. Наблюдая за кормилицей Катако, горячо молящейся перед бамбуком, я ощущала, как мое материнское сердце раздирают горестные противоречия:
Что станется с этим ребенком? Я невыносимо страдала. Если Катако выживет, ждет ли ее в грядущем что‑нибудь кроме несчастий? Но даже будь мне наверняка известно, что не ждет, одна лишь мысль о том, что эти пухлые, румяные щечки покроются мертвенной бледностью, а крошечные ручонки, сжимающие мои пальцы, обмякнут, приводила меня в отчаяние.
Через четыре дня жар у Катако спал, и она поправилась, мне же потребовалось куда больше времени, чтобы избавиться от терзавшего меня страха.
Наступила осень, принеся с собой ясные, прохладные дни, которые заставляют чувствовать, что мир слишком прекрасен, чтобы существовать вечно. Мной овладело уныние и вместе с тем неизбывное беспокойство. Не будь у меня дочери, я бы, возможно, поддалась безрассудному порыву. Если бы мы умели удерживаться от привязанности к земным вещам, то не переживали бы их утрату так сильно. Я страшно скучала по Розе Керрии, да к тому же завидовала решимости, с какой она порвала связи с миром. Стыдясь сама себя, словно плаксивый ребенок, дергающий мать за подол, я время от времени посылала ей записки или стихи. Роза Керрия не отвечала. Я отправила ей это стихотворное послание, но оно вернулось нераспечатанным:
А потом умерла Микусигэдоно. После того, как она покинула дворец, Корэтика взял ее к себе в дом, но все заботы оказались напрасными. Увы, нерожденное дитя уничтожило последнюю слабую надежду Корэтики на возвращение к власти. Повсюду твердили о том, что эту семью сковала мрачная цепь несчастий. Император заперся у себя в покоях. Похоже, он действительно любил Микусигэдоно. Ей не исполнилось и восемнадцати лет.
Каждый раз, устраивая поэтический пир, Митинага приглашал моего отца. Последнему нередко предоставлялись почетные места даже на официальных церемониях, не имеющих отношения к китайской поэзии. Например, в том году во время Праздника святилища Камо отца пригласили на смотровую галерею для свиты Митинаги, установленную на Первой линии для наблюдения за процессией очищения жрицы. Для регента перед этим шествием всегда сооружали большое возвышение, но в том году посланцем Камо назначили маленького сына Митинаги, и регент с особенным тщанием готовился к предстоящим торжествам. Они сулили быть необыкновенными.
