Отец стал уговаривать меня поехать с ним. И даже сказал, что Митинага отдельно упомянул мое имя, выразив надежду, что дочь Тамэтоки «воспользуется возможностью насладиться великолепием праздника, которым мог бы гордиться даже принц Гэндзи». Польстило ли мне это? Я терялась в догадках, как следует расценивать подобное приглашение, однако искушение оказалось слишком велико. Слишком долго просидев в четырех стенах, я была рада возможности снова увидеть свет. Впрочем, предложение занять место на галерее для зрителей я отклонила и решила поехать в нашем экипаже.
Празднично украшенные повозки, подобные моей, заполнили все свободное пространство вдоль Первой линии. Толчея слегка напугала меня. Я нарочно приехала пораньше, чтобы занять место, откуда будет хорошо видно процессию и главный помост для зрителей напротив, где собирался разместиться отец. Экипажи продолжали прибывать все утро, пока я не оказалась полностью окружена ими. Я рассматривала возведенную на другой стороне просторной улицы длинную галерею с кровлей из кипарисовой коры и красивыми перилами. Она была очень обширной, поэтому я так и не увидела отца, который, как выяснилось впоследствии, находился в дальнем, западном конце. Перед галереей колесила взад-вперед великолепная плетеная повозка, покрытая золотым лаком, в которой сидел отрекшийся император Кадзан.
Свита бывшего государя устроила настоящее представление. Из его храма вышли сорок жилистых старших стражников, за которыми шествовали двадцать младших стражников в венках из мальвы. Вслед за ними пространство перед галереей пересекла толпа нарядных придворных, махавших красными веерами. Было ясно, что Кадзан тщательно продумал свое появление. Здесь же присутствовал и принц Ацумити со своей свитой. От повозки к повозке передавался слух о женщине, ехавшей в экипаже принца. Я узнала, что это не кто иная, как Идзуми Сикибу – поэтесса и бывшая возлюбленная Тамэтаки, покойного брата Ацумити. Скандальное зрелище заставило меня заинтересоваться некоторыми из ее стихотворений: к той поре Идзуми Сикибу уже обзавелась литературной репутацией, хотя я подозревала, что людей в первую очередь привлекает ее своеобразная личность.
Также я стала свидетельницей свары между стремянными двух экипажей, случившейся шагах в пятидесяти от моей повозки. Сначала это место занял видавший виды экипаж с плетеным из лозы кузовом и изысканными занавесями желтого оттенка, постепенно переходящего в зеленый. Затем туда же подкатила большая повозка какой‑то высокопоставленной особы, пробиваясь сквозь толпу в поисках места с хорошим обзором. Эскорт первого экипажа не подумал посторониться, и те слуги, что были помоложе, оскорбили чужих стремянных. Завязалась жестокая драка, вследствие которой старый экипаж был поврежден и оттеснен в задние ряды. Представляю, как были унижены и разгневаны сидевшие внутри дамы. Очутившись на отшибе, они уже ничего не могли разглядеть, но вместе с тем из-за скопления повозок не имели возможности уехать и были вынуждены торчать там – несомненно, кипя от злости, – пока толпа не рассеялась.
По количеству зрителей тот год намного превзошел все предыдущие. Со всего города к Первой линии устремлялись, точно муравьи к сиропу, бесчисленные экипажи; было сооружено множество смотровых галерей, которые пестрели великолепными разноцветными рукавами, свисающими из-под штор. Мой же взгляд притягивали те, кто находился в толпе. Среди них были беззубые, с жидкими волосами, убранными под спинки платьев, старухи, которым так страстно хотелось поглазеть на происходящее, что они распихивали жилистыми локтями высокородных дам в плетеных шляпах с длинными вуалями. Были даже монахини, отрекшиеся от мира, которые в давке теряли равновесие и пошатывались. Я рассматривала пышно разубранные экипажи с робкими дочерьми правителей провинций. Бесспорно, окружающие точно так же рассматривали и оценивали меня.
Этот день запомнился мне и потому, что я впервые увидела Митинагу. Он стоял в центре смотровой галереи. Со своего места я имела возможность беспрепятственно разглядывать его и наблюдать даже игру чувств на лице регента. Отец уверял, что Митинага хорош собой, но я не всегда разделяла мнение родителя о внешности других людей. Он называл красивыми некоторых дам, которых я при встрече находила заурядными. Мнению отца о привлекательности мужчин я тоже не доверяла. Тем не менее, по общему мнению, из трех братьев Митинага, безусловно, был самым видным. По его жестам я поняла, что держится он с властной уверенностью, однако, когда перед галереей прошествовал его пухлый малютка-сын в одеянии посланца Камо, я почти разглядела слезы родительской гордости, блеснувшие в глазах регента.
