Он как будто ждал моего ответа или хотя бы подтверждения, что я осознаю необходимость быть осторожной, когда пишу о Гэндзи.
– Ну, – протянула я, пытаясь подобрать ответ, который не вызовет возражений, – я работаю над главой, в которой Гэндзи с друзьями рассуждает о женщинах. Ты сможешь увидеть ее, когда я закончу.
– Было бы превосходно, – просиял отец. – Митинага сказал, что ему не терпится прочитать новые истории.
– Замечательно, – ровным голосом произнесла я и в смятении подумала, каково мне будет писать, чувствуя за плечом присутствие всесильного регента.
Несмотря на наставления отца, меня отчего‑то по-прежнему манила личность Корэтики, от которого отвернулась удача. Моя приятельница Сайсё поведала, что император Итидзё – любящий отец. По ее словам, величайшей радостью для государя было проводить время со своими царственными отпрысками. О юном принце, оставшемся без матери, заботилась его тетушка Микусигэдоно, которая после смерти своей сестры Тэйси ради племянника бросила всё. Само собой, император часто общался с этой дамой, когда навещал детей; их встречи обернулись любовной связью, о которой судачил весь двор.
Я осведомилась у Сайсё, что думает по этому поводу юная императрица. Подруга ответила, что госпожа не ревнива и похождения государя ее ничуть не волнуют. Даже если и так, мелькнуло у меня, Митинага, наверное, отнюдь не столь безразличен к сложившейся ситуации. Он не почувствует себя в безопасности, пока дочь не принесет ему внука императорских кровей. А связь Итидзё с женщиной из семейства Корэтики может помешать этому. Сайсё сообщила, что Микусигэдоно как две капли воды похожа на покойную императрицу; неудивительно, что Итидзё увлекся ею. Корэтика ликовал, что единственная из его сестер, оставшаяся в живых, обзавелась столь блистательным поклонником.
С тех пор, как Корэтика и его брат впервые перешли дорогу Митинаге и поплатились за это, их пути разошлись. Такаиэ взял за правило часто наведываться к регенту и даже сопровождал его на соколиной охоте. Корэтика же держался на расстоянии и торжествовал всякий раз, когда Митинага злился. Мне казалось, что опальный вельможа все время испытывает судьбу.
Тем летом я узнала, что Роза Керрия подхватила заразу и очень больна. Никто не ждал, что она выживет, и родные готовились к худшему, но, ко всеобщему изумлению, Роза Керрия выздоровела. Мы долгое время не переписывались, но я страстно желала повидаться с ней. Навестив давнюю подругу, я поначалу была несколько уязвлена тем, что она принимает меня, отгородившись занавесом. Мне казалось, что она все еще сердится и отрекается от нашей прежней близости. Беседа не клеилась. Я уже было решила, что оставаться здесь дольше бессмысленно, но тут из-за ширмы донеслись приглушенные рыдания. Я подползла к краю занавеса и осторожно отодвинула его, чтобы увидеть Розу Керрию. Та сидела пригнувшись к полу и набросив на голову бледно-серое платье. Я протянула руку, коснулась ее плеча, и она резко выпрямилась.
Что стало с ее лицом! Должно быть, я содрогнулась, потому что Роза Керрия тут же снова съежилась и заплакала. Ее чудесная гладкая кожа, изуродованная оспой, ныне напоминала плохо выделанную шкуру.
– Я должна была умереть, – простонала несчастная.
Она вновь набросила подол платья на голову и принялась раскачиваться взад-вперед на подушках. Ее горе ужаснуло меня. В доме царила тишина, и негромкий плач отдавался в покоях бесконечным эхом. Не говоря ни слова, я обняла свою названую сестру, прижала к себе и качалась вместе с ней, разделяя ее страдание, пока она не успокоилась. Я медленно провела по бедному милому лицу подруги кончиками пальцев, и та не отстранилась.
По дороге домой я сделала крюк, чтобы проехать мимо храма, где много лет назад мы с Розой Керрией впервые сблизились. На диких склонах за садом пышно цвели кусты махровой керрии. Я отломала ветку и велела одному из сопровождавших меня слуг отнести ее домой к подруге. На следующий день я получила простой, немахровый цветок, который ей где‑то удалось отыскать, хотя дикие керрии уже почти отцвели. Я была глубоко тронута и отправила в ответ это пятистишие:
Навещая Розу Керрию, я стала брать с собой дочь. Поначалу подруга смущалась и не выходила из-за ширмы, но постепенно все больше отодвигала ее, прикрывая лицо веером. В конце концов она отказалась и от веера, а Катако настолько привыкла к ней, что вид изрытого оспинами лица не вызывал почти никаких эмоций.
Однажды Роза Керрия очень спокойно сообщила мне, что решила принять постриг. Родные возражали против ее намерения, но моя подруга справедливо заметила, что никогда не была замужем и ей ничто не препятствует, ибо она не связана узами, которые мешают большинству людей уйти от мира. Я не стала ее отговаривать, хотя позднее ко мне явился отец Розы Керрии в надежде заручиться моей поддержкой, чтобы разубедить дочь.
