Процессия заняла не меньше двух часов. Молодые дамы, состоящие при дворах разных принцев, вельмож и знатных семейств, шли стайками по десять, двадцать и тридцать человек. Некоторые свиты поголовно облачились в платья одного цвета; другие, более сообразительные, условились одеться в одной гамме, чтобы создать более интересное впечатление: например, пять дам в бледно-лиловых нарядах, пять – в фиолетовых и еще пять – в темно-фиолетовых. Уже в те годы пошла мода надевать невероятное количество платьев одно на другое. В нашем доме отец твердил женщинам, что даже для самых торжественных случаев вполне достаточно пяти слоев, но если бы на этом шествии какая‑нибудь юная девица ограничилась пятислойным одеянием, она выглядела бы совершенно раздетой. Насколько я могла судить, каждая участница процессии надела не меньше десяти – двенадцати платьев; я даже видела женщину, на которой – клянусь! – было восемнадцать слоев. Однако, если натянуть на себя столько платьев, объем ткани станет огромным, и невысокая женщина просто утонет в одежде. Лишь стройные и высокие девушки могут с изяществом носить подобные наряды. Мода – капризная госпожа.
Когда стайки девиц проходили мимо регента, он окликал их, осведомляясь, откуда они, и подзывал поближе. Тонкими голосами они церемонно отвечали, что принадлежат к свите принца такого‑то или вельможи такого‑то, и Митинага выражал восхищение красавицам, а от прочих отделывался улыбкой. Я наслаждалась, наблюдая за этими сценками, которые разворачивались перед моим взором. И удовольствие было тем сильнее, что я могла видеть всё и вся, а сама оставалась в тени.
Как‑то ранним летним утром после празднества Камо я нашла на полу сверчка. Показав его Катако, я объяснила, что нынешняя пятидневка в китайском календаре называется «Сверчки проникают в стены». Девочка явно заинтересовалась, и я, поначалу в виде игры, приступила к обучению малышки. К моей радости, ей не терпелось научиться писать. Я выбрала несколько кистей и растерла толику туши. Следующая пятидневка весьма кстати именовалась «Орел-ястреб учится и постигает». Дочери тогда, кажется, было лет пять. К стыду своему, я испытала облегчение оттого, что она сообразительна. А вдруг Катако оказалась бы глупой? Полагаю, я бы в любом случае любила ее, однако же отрадно, что она всё схватывала на лету.
Отец сообщил мне, что Митинага сжалился над Корэтикой, который, не имея никаких официальных званий, вел праздную жизнь, и снова ввел опального родича в совет знати.
– Без сестер или дочерей Корэтика бессилен, и Митинага легко может проявлять великодушие, – заметила я.
– Тем не менее, – напомнил мне отец, – от регента это едва ли требовалось. С таким же успехом он мог проявить и злопамятность.
Отец был и неизменно оставался горячим сторонником своего благодетеля. Митинага, со своей стороны, всегда дипломатично полагался на отца в вопросах китайской поэзии.
Остаток лета и всю осень я учила Катако держать кисть и помогала упражняться в письме, а сама писала «Гэндзи». В одиннадцатом месяце отца пригласили на празднование сорокалетия Митинаги в известный своей изысканностью дворец Цутимикадо, принадлежащий его супруге. Отец уже побывал там однажды, в год смерти моего мужа. Тогда мой родитель присутствовал на торжестве по случаю сорокалетия вдовствующей императрицы Сэнси. Несмотря на долгие молитвы о ниспослании здоровья, которыми сопровождалось это мероприятие, все помнили, что спустя всего несколько месяцев после сборища, призванного вымолить ей долголетие, старшая сестра регента скончалась. Митинага был полон решимости не допустить напрашивающегося сравнения. Во дворце полностью заменили кровлю, здание заново оштукатурили, деревянные части отполировали до чудесного мягкого блеска. Торжество почтили присутствием даже император и императрица, которые со своими свитами заняли главный зал и западный флигель.
Людей рангом пониже, вроде моего отца, разместили в шатрах, расставленных вокруг дворца; судя по рассказам, оттуда открывались самые лучшие виды. Осенняя листва деревьев на рукотворных холмах в саду уже поблекла, но курчавый плющ, свисающий с сосен, что росли на островке среди пруда, лишь ярче выделялся на ее фоне. Листья плюща, подобно китайской парче, переливались малиновыми, темно-красными, темно-зелеными и желтыми оттенками, отражаясь в пруду.
Затем, рассказывал отец, из-за острова, словно выпроставшись из парчового узора, выплыли лодки, битком набитые музыкантами. Музыка наполняла холодный воздух колебаниями, отдаваясь гулким эхом, и это было необычайно красиво. Отец выразил надежду, что когда‑нибудь и у меня появится возможность посетить Цутимикадо. А потом добавил, что я обязательно там побываю, если все получится, но в дальнейшие объяснения вдаваться не стал.
