Через несколько дней тайна разъяснилась – и совершенно ужасным образом. Отец так расстроил меня, что я едва могла заставить себя говорить. Когда он поздравлял Митинагу с днем рождения, в ответ регент милостиво заявил, что во власти Тамэтоки преподнести ему самый лучший подарок из всех возможных. Я так и слышала, как отец восклицает: «О, что угодно, что угодно, мой господин». И тогда Митинага изъявил желание видеть сочинительницу рассказов о Гэндзи во дворце, в свите императрицы. «Ваша дочь может многому научить мою, – сказал регент. – А государь будет охотнее посещать покои Сёси, если там начнут читать занимательные истории».
Тамэтоки была оказана столь великая честь, что ему ничего не оставалось, как, угодливо раскланявшись и расшаркавшись, согласиться.
– Ты уверен, что Митинага не был пьян, делая это предложение? – спросила я, когда отец наконец рассказал мне волнующую новость. Мне не хотелось, чтобы замечание прозвучало презрительно, но лишь подобный тон мог замаскировать мой ужас.
– О, он, несомненно, был пьян, – отмахнулся отец, – но это совершенно неважно, ибо приглашение остается в силе.
– Мне нужно время, чтобы подумать.
– Тебя ждут во дворце к концу месяца.
– Что? Нет! – взвилась я. – Это совершенно немыслимо… невыполнимо… Я просто не могу. Я не… В самом деле, разве так можно?
Назначение, к которому я, как мне казалось, стремилась всю жизнь, не веря, что оно осуществимо, и тут же убеждая себя, что не гожусь для двора, теперь внезапно свалилось мне на голову – даже не в виде возможности надеяться, строить планы или повода для молений, а в виде самого настоящего приказа, который следовало исполнить в течение месяца! Я едва соображала. Мне придется расстаться с дочерью! Со своим садом! Оставалось молиться о том, чтобы мне дали чуть больше времени.
А пять дней спустя императорская резиденция снова сгорела дотла. Меня разбудил отдаленный гул голосов и слабый запах дыма в холодном воздухе. Отец и Нобунори выскочили на улицу и присоединились к толпе людей, спешивших ко дворцу, но было уже слишком поздно приближаться к пылающим постройкам. Когда обрушилась одна из крыш, погибли три придворные дамы. К счастью, император и императрица не пострадали и переехали во дворец Митинаги на Восточной третьей линии. Но, как я слышала, государь был настолько подавлен, что подумывал об отречении. Видимо, он решил, что повторяющиеся пожары направлены против него и свидетельствуют о божественном неблаговолении.
Меня же терзали угрызения совести: я ведь молилась о том, чтобы некое серьезное происшествие помешало мне покинуть свой дом и ребенка. И чего я ждала? С другой стороны, не настолько же я могущественна, чтобы дворец сгорел только из-за моих страхов? Вероятно, втайне я надеялась, что Митинага вдруг передумает и заявит: «Поразмыслив, я пришел к выводу, что рассказы о Гэндзи довольно нелепы. Не желаю, чтобы их сочинительница имела хоть какое‑то влияние на императрицу».
«Сделает ли это меня счастливой?» – задумалась я.
«Да, – ответил мне внутренний голос. – Тогда ты сможешь остаться там, где ты есть, и не расстанешься с дочерью, родными и любимым садом. Занимаясь писательством, придумывая приключения для своего прекрасного героя, ты будешь медленно стареть, расхаживая взад-вперед по кабинету».
Но этого ли я желаю? Действительно ли мне хочется, чтобы Митинага счел мои сочинения скучными и недостойными внимания? Я почти убедила себя в том, что так была бы счастливее.
Разумеется, заставив себя хорошенько подумать, я поняла, что склоняюсь к обратному. Хотя поначалу мысль о том, что мои рассказы циркулируют по дворцу и их читает сам Митинага, расстраивала меня, постепенно я к ней привыкла. Сперва я опасалась, что огласка повредит творчеству, но она лишь углубила мои представления о Гэндзи. Однако сама я страшилась попасть во дворец: муж убедил меня, что я совершенно не приспособлена к шумной, лишенной уединения дворцовой жизни. Когда я слушала жалобы своей приятельницы Сайсё, меня заставляли содрогаться рисуемые ею мрачные картины зависти и злобы, царящих на женской половине. Скандальные сплетни о Митинаге тоже вызывали тревогу, хотя, если учесть, сколько красавиц было к его услугам, достаточно лишь поманить, я с трудом могла себе вообразить, чтобы регент заинтересовался немолодой вдовой вроде меня, разве что эта вдова сочиняла рассказы о Блистательном принце. Но тогда чего же Митинага ждал от самого Гэндзи?
