Повесть о Мурасаки полностью

Мой отец испытывал величайшее почтение к Кинто; мысль о том, что кто‑то осмеливается не соглашаться со взглядами классика на поэзию, равнялась ереси. Но в данном случае несогласным был не кто‑то, а сам Митинага.

– Буду откровенен с вами, дочь Тамэтоки, – сказал он, уставившись на меня в упор, так что я быстро подняла веер. – Моя эпоха близка к зениту. Я это чувствую. Если мои грандиозные мечты не останутся лишь мечтами, то мои дочери родят сыновей императорской крови.

Я совершенно опешила. Что все‑таки его занимает: поэзия или династия? И зачем ему понадобилось обсуждать со мной то и другое? Беседа получалась в высшей степени невразумительная. Помолчав, Митинага поинтересовался моим мнением о «Сюивакасю». Заплетающимся языком я назвала единственное стихотворение, которое запечатлелось у меня в памяти. Антология преимущественно состояла из старомодных произведений. В сущности, Кинто был сугубым приверженцем традиций, хотя до того, как отец впервые показал мне сборник, я об этом как‑то не задумывалась. Немногочисленные современные стихотворения особенно выделялись в сравнении с остальными, в частности пятистишие Идзуми Сикибу, наткнувшись на которое я немного удивилась, ведь поэтесса имела скандальную репутацию.

Когда я упомянула ее стихотворение, Митинага пришел в восторг.

– Да! Да! – Он почти кричал. – Именно оно! Я почему‑то знал, что вы понимаете!

Его возбужденность настораживала. На миг мне даже показалось, что он вот-вот набросится на меня. Однако регент, занятый собственными мыслями, продолжал рассуждать. Он заявил, что главная причина его разногласий с Кинто – давний спор о том, какие литературные произведения должны представлять нашу эпоху – эпоху Митинаги. Кинто, будучи официальным придворным поэтом, притязал на свою правоту.

– Но я не согласен! – выкрикнул регент, опять напугав меня. – Он воображает себя экспертом в поэзии только потому, что ему больше других подражают при дворе. Однажды мы, как обычно, пили и спорили, и наконец Кинто соизволил осведомиться у меня, какие стихи, на мой взгляд, подходят для новой антологии. Прежде он не удосуживался поинтересоваться моим мнением. И я ответил, что выберу одно-единственное произведение, но лишь при условии, что он согласится включить его в сборник.

И тут меня осенило. Это и было стихотворение, выделявшееся в сравнении с прочими! Пятистишие Идзуми Сикибу!

– Нас будут помнить по нашей поэзии, – продолжал Митинага. – Я знаю это столь же твердо, как и принципы управления нашей страной. Именно так мы сможем повлиять на грядущее: с помощью литературы. Мы должны сберечь для потомков настоящие стихи, а не только изящные безделицы, которые предпочитает Кинто, или мудреные нотации со всякими выкрутасами. Кинто забыл, что поэзия должна заронять семена в сердце. – Заговорив о сопернике, регент снова разволновался. Затем внезапно смягчился и почти погрустнел. – Если бы я только умел сочинять вака! Не получается: знаете ли, у меня совершенно нет способностей.

Я решила, что мне, вероятно, следует возразить, ввернув что‑нибудь лестное, но собеседник сразу перебил меня:

– Нет-нет. Это правда! Я смирился, и отсутствие таланта меня больше не беспокоит. Может, я и не умею сочинять, – продолжал он, – но отлично понимаю, что такое хорошее стихотворение. Да, в этом я уверен, хотя, судя по всему, никто не воспринимает мои суждения всерьез. Увы, бывший император обижен на меня, поскольку мой брат обманом заставил его отречься от трона. Мне совершенно ясно, что Кадзан назначил Кинто составителем антологии только для того, чтобы позлить меня. Этот недалекий человек полагает, что править должен император. И воображает, будто нашел способ отомстить. Обычно, если я не очень пьян, я отказываюсь сочинять вака, вот все и считают, будто я отказываюсь и от права судить о чужих стихах. Они уверены, что поэзия – единственная область, не подвластная Митинаге, – принадлежит им.

И регент снова посмотрел на меня, вернее, сквозь меня, словно пытаясь разглядеть нечто отдаленное и плохо различимое.

– Быть может, мои соперники правы, – продолжал он. – Если бы они знали, насколько меня волнует поэзия, то еще больше старались бы мне помешать. Мы с Кинто спорим, когда выпиваем, но он считает, что я шучу или перечу просто ради удовольствия. Мне приходилось скрывать свои истинные чувства, чтобы хоть как‑то повлиять на состав сборника.

– «Из тьмы», – прошептала я.

– Да, я хотел, чтобы туда вошло это стихотворение Идзуми. Оно единственное во всей антологии имеет душу. Когда вы вспомнили его, я осознал, что вы поймете меня. Впервые прочитав ваши рассказы, я почувствовал, что Кинто потерпел неудачу: классическая поэзия лишилась былого значения.

Я недоумевала, к чему он клонит и что должна говорить я. Быстрая смена выражений на лице Митинаги завораживала. Этот человек и впрямь способен на все, решила я. И, опомнившись, опять прикрыла лицо веером.

– Гэндзи – тот, кого будут помнить, – произнес Митинага, и я вновь в изумлении опустила веер.