Повесть о Мурасаки полностью

Когда Митинага встал и поправил завязки шапки, я, ошеломленная ходом беседы, догадалась лишь поклониться до пола. Регент быстро вышел из Комнаты демонов. После его ухода я по северному переходу тихонько вернулась к себе.

Усевшись, я устремила взор на унылый сад и деревья, укутанные от холодов соломой. На земле местами до сих пор не стаял снег: весна в том году запоздала, и сливы даже не думали зацветать.

От уединенных размышлений меня оторвала Сайсё, вернувшаяся от государыни после полудня. Приятельница сразу принялась извиняться. Разумеется, она неверно истолковала причину моего молчания, ибо осмелилась спросить, не слишком ли ужасно прошло свидание. Я не могла подобрать слов, чтобы рассказать ей о нашей странной встрече с Митинагой, и долго возилась у хибати, пытаясь разжечь новый кусок древесного угля.

– Ничего такого не было, – наконец промолвила я. – Митинага и пальцем меня не тронул. Разумеется, я ожидала иного, однако он оказался довольно обходителен.

Сайсё была ошеломлена.

– Но чем же тогда вы занимались?

– Митинага желает быть Гэндзи. – Я усмехнулась. – Хочет, чтобы будущие читатели рассказов о Гэндзи знали, что их создательницу вдохновляло славное правление регента.

– Митинага в роли Гэндзи? – недоверчиво переспросила Сайсё. – Самого чуткого возлюбленного на свете? – Она скорчила гримасу. – Вы когда‑нибудь видели стихи, сочиненные Митинагой? Обычно наш регент избегает стихосложения, если только не пьян. И даже в этом случае он явно подготавливает черновики заранее.

– Да, – спокойно подтвердила я, – Митинага отлично знает, что поэт из него слабый. Он вечно сравнивает себя с Кинто, и, разумеется, не в свою пользу. Но знаете, что странно? Мне вдруг вспомнилось: я беседовала с Митинагой безо всяких ширм и по совершенно непонятной мне сейчас причине даже забывала прикрывать лицо веером. Будто очутилась в другом мире, например в Этидзэне, где обходятся без традиционных условностей.

Сайсё попыталась скрыть свое изумление, однако я поняла, что она сочла подобную вольность куда более непристойной, чем изначально предполагавшееся совокупление.

– Когда я встречалась с Митинагой наедине, – чопорно проговорила она, – было темно. Во всяком случае, моего лица он не видел.

По ее мнению, я подверглась куда более унизительному обращению со стороны регента, чем остальные дамы, которым пришлось пройти через посвящение в придворные.

То был не единственный случай, когда Митинага вызывал меня к себе. Дней десять спустя он пригласил меня в свои покои поздним вечером, когда уже изрядно набрался. На сей раз регент обошелся со мной так, как привык вести себя с придворными дамами. Я была возмущена и вернулась в свою комнату, пылая гневом.

Сайсё хватило дерзости заявить, что она испытывает облегчение.

– В вашем прежнем поведении было нечто неестественное, – заявила она. – Беседовать вот так, лицом к лицу!

В конце концов мы разругались, и я так расстроилась, что на следующий день отпросилась домой.

Я слышала, как окружающие шептались, что с моей стороны неприлично так скоро требовать отпуск, но мне казалось, что меня не было дома целую вечность. Я рыдала от радости, увидев маленькую дочь, и ни на шаг не отходила от нее. Катако наслаждалась моим вниманием. Мы каждый день занимались чтением и письмом; уступая просьбам девочки, я часами играла с ней в кай-авасэ: нам подарили очень красивый набор из трехсот шестидесяти полированных створок раковин, украшенных изнутри парными картинками. Катако начала необычайно тонко различать природные узоры на внешней стороне створок: будучи очень похожи между собой, вместе с тем они имели лишь одного-единственного близнеца. Подобрав пару, девочка ликовала и плотно прижимала найденную створку к той, которую уже запасла в рукаве. Расплывшись в довольной ухмылке, она протягивала их мне, чтобы продемонстрировать сценки, нарисованные внутри, в доказательство того, что они действительно составляют пару. И с трудом удерживалась от подсказок, пока я нерешительно колебалась, зная, что с каждым моим промахом ее кучка становится больше. Меня смешило, когда Катако едва не прикусывала язык, чтобы не проговориться.

Хотя я часами играла с дочерью, на душе у меня было неспокойно, ведь Катако уже начала догадываться, что я вернулась домой не насовсем и однажды мне снова придется уехать во дворец.