Я использовала то же сравнение, что и раньше, когда за мной ухаживал Нобутака. Ну так что ж? Если двое не ладят между собой, не придумаешь лучше образа, чем лед, который хотя бы может растаять. Если Сайсё ответит, я просочусь во дворец под шумок, вместе с другими придворными дамами, которые собирались возвратиться на службу после переезда во дворец Итидзё.
Ответ Сайсё не заставил себя долго ждать. На следующий день в дом явился очаровательный мальчуган с веткой горной вишни в пышном цвету, которая оставляла за собой шлейф лепестков. К ветке было прикреплено стихотворение:
Вот бестия! Ее лукавый намек [69] вызвал у меня невольную улыбку. Цветы, уж во всяком случае, были сорваны.
В первом месяце лета я вместе с другими дамами, ранее получившими длительные отпуска, вернулась на службу, в новые покои восстановленного дворца Итидзё. Наступала опасная пора: летом я никогда не позволяла дочери покидать дом, опасаясь демонов моровой язвы, таящихся в удушливых испарениях столичного города. Когда я уезжала, Катако была безутешна. Кажется, она уверилась, что больше меня не увидит. Я попыталась успокоить дочку, но она еще крепче вцепилась в меня. Без сомнения, до девочки доходили толки о свирепствующей оспе, предвещающей век конца Закона Будды. Немало людей и впрямь ожидали, что пожар и хаос уничтожат наш мир. Мне почудилось, что Катако слышала, как кто‑то зачитывал красноречивые описания ада, принадлежащие Гэнсину, и это, несомненно, усилило страхи малышки. Я содрогалась при мысли о том, сколь ужасные картины должны были возникнуть в воображении впечатлительной шестилетней девочки.
Этот самый Гэнсин, проповедовавший путь к спасению, кажется, был вездесущ. Мир вконец разложился, провозглашал он, и собственные усилия нас уже не спасут. Чего можно ожидать от прогнивших плодов, кроме личинок и мух? Наша единственная надежда – молиться о перерождении в Чистой земле будды Амиды. Души могут достичь просветления там, и только там.
Моя двоюродная сестра и ее домочадцы начали всерьез прислушиваться к старому священнослужителю. Несомненно, именно у моих родичей Катако присутствовала на чтении его проповедей. Позднее я узнала, что последовательницей Гэнсина стала даже Роза Керрия.
Тем временем жизнь во дворце приносила мало радости. Сплетни, которые распространял обо мне кое-кто из женщин, не могли не вызывать у меня недоумения. Я вела себя очень осмотрительно и всеми силами старалась держаться в тени, но некоторые дамы все равно ворчали, что мне следует быть скромнее и не задирать нос. Неужто они думали, будто мне нравится, когда Митинага вызывает меня к себе в неурочное время? Неужто воображали, что у меня есть выбор? Мой муж, отлично меня знавший, не ошибался, когда утверждал, что я не гожусь для придворной жизни. Полагаю, мне и впрямь недоставало дипломатичности, и все же было обидно, когда меня несправедливо упрекали в зазнайстве.
Мне было некому рассказать о своем мучительном беспокойстве и ощущении, что я здесь чужая. Отец не понял бы, а Сайсё и еще несколько приятельниц могли лишь посоветовать следовать своему примеру и не обращать внимания на злопыхателей.
– Они просто завидуют, – говорила Сайсё о женщинах, которые роптали всякий раз, когда меня вызывали в покои Митинаги. – Наслаждайтесь своей избранностью.
Она полагала, что чужая зависть – доказательство моего превосходства.
С моей стороны было нехорошо продолжать писать Розе Керрии, отвлекая ее от молитв, но мне казалось, что я сойду с ума, если потеряю все связи с людьми за пределами дворца и начну верить, что это единственный мир, имеющий значение, как считали в моем нынешнем окружении.
Однажды днем, когда я пребывала в унынии, Сайсё неожиданно поинтересовалась, помогает ли мне жизнь во дворце писать о Гэндзи. Вопрос застал меня врасплох. Когда мне только сообщили о назначении ко двору, первым делом я подумала о своих сочинениях. Как мне и представлялось, возможность описать некоторые детали придворного быта, исходя из собственного опыта, оказалась небесполезной. Однако в целом я разочаровалась в обособленной дворцовой жизни со всеми ее мерзостями. Мир Гэндзи, вероятно, был неправдоподобно возвышенным. Тем временем Митинага постоянно тормошил меня: он требовал новых глав, которые можно почитать в покоях императрицы в расчете на то, что привлеченный ими государь станет чаще бывать у супруги. Судя по всему, Митинага считал моего героя приманкой. Все это мешало мне сосредоточиться.
