Но в те минуты, когда я проклинала невыносимую дворцовую жизнь, кто‑нибудь обязательно подходил ко мне и подбадривал добрым словом. Я поняла, что за короткий срок успела обзавестись настоящими друзьями, и лишь небольшая кучка негодяек со змеиными жалами вместо языков считала своим долгом вывалить на каждую новенькую ворох грязных сплетен. Уединившись у себя в комнате, я избегала общения с кем бы то ни было, и вдруг госпожа Косёсё к Празднику пятого дня пятого месяца прислала мне ароматический шарик вместе с этим стихотворением:
Я была тронута ее заботой и решила не сдаваться из-за нескольких несправедливых попреков. В ответ я отправила следующее пятистишие:
Императрица хвалила мои рассказы. Я начала понимать, что враждебность, которую питали ко мне некоторые дамы, порождена скорее расположением государыни, нежели благосклонностью ее отца. Как‑то в дождливый день шестого месяца Митинага наведался в покои Сёси и заметил у ее величества новый рассказ о Гэндзи. Он взял лист бумаги, на котором лежало несколько слив, и написал следующее:
Так, значит, подумалось мне, Митинага вполне способен сложить хорошее стихотворение. Я вместе со всеми улыбнулась его пятистишию, но тотчас испытала сильнейшее в своей жизни потрясение, когда регент протянул его мне. Дамы вокруг захихикали, и я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Однако надо было принимать вызов, иначе мне угрожали насмешки. К счастью, в подобных вещах я дока, и ответ сразу пришел мне на ум. Я взяла кисть и написала:
Взволнованная, я передала бумагу Сайсё, чтобы она прочла пятистишие за меня. Приятельница так и сделала, и когда перед последней строкой она на миг умолкла, громкий стук дождя заставил меня осознать, что вокруг воцарилась мертвая тишина. Наконец Сайсё дочитала стихотворение, и по комнате прокатился смех. Даже императрица поднесла рукав ко рту и промолвила:
– Победа за ней, отец.
Митинага тоже улыбался. Он явно наслаждался происходящим.
Сайсё торжествующе покосилась на меня, как бы говоря: «Вот видите, когда вы даете себе волю, выходит не так уж плохо». В кои‑то веки я не сразу поняла, что смех был одобрительным. И вдруг мелькнула надежда, что для меня все‑таки найдется место в этом мире.
Как правило, в личных покоях императрицы во дворце Итидзё государыне прислуживали около тридцати дам. Комнатушки были тесны, никакого уединения. Часто случалось, что нечистый период наступал у множества женщин одновременно. Все они уезжали из дворца, а оставшимся приходилось из кожи вон лезть, чтобы выполнить возросший объем обязанностей. И, разумеется, каждая желала воспользоваться днем, благоприятным для мытья волос. Когда в доме всего две-три женщины, это не такая уж сложность, но если их тридцать, грязных черных волос оказывается чересчур много. Вынуждена признаться, что наши служанки в эти дни не имели возможности вымыться сами, потому что прислуживали нам.
Зимой купание становилось для меня настоящим испытанием. Волосы сохли целую вечность, и холодная, сырая копна на спине весь день заставляла меня мерзнуть. Но в жару мыть голову было приятно, особенно в седьмой день седьмого месяца. В эту дату дети возносили молитву о ясном небе, чтобы сороки смогли построить небесный мост в праздник Танабата. Мы тоже молились, чтобы не было дождя и волосы поскорее высохли.
Во время первого праздника Танабата, проведенного мной во дворце, я вместе с остальными женщинами встала спозаранок, рассчитывая, что служанки помогут нам справиться с купанием. Императрице тоже мыли голову, и она затворилась в своих покоях с несколькими наиболее близкими ей придворными дамами. Остальные же, одетые кое‑как, нежились на жарком солнце, расчесывая волосы, чтобы побыстрее высушить их. Лето закончилось, но день выдался такой знойный, что мы все были в тонких белых рубашках и длинных шароварах. Мне не нравился подобный наряд: под полупрозрачной тканью всегда видны пупок и соски, а ведь редкая женщина может похвастаться красивым пупком.
