Я отпросилась на ежегодную поминальную службу по моей матери. Чтобы увидеться с Сёнагон, я просто уехала из дворца на день раньше, отправив ей сообщение: если она найдет время навестить меня, мы сможем встретиться в нашем семейном храме. И попросила своих служанок покараулить писательницу, пока я буду молиться. Сёнагон явилась под вечер – одна, без сопровождающих. Вернувшись в каморку, которую оставил для меня главный священнослужитель, я обнаружила там гостью. Хотя дневная жара уже спадала, она обмахивалась веером.
– Ах, эти умиротворяющие звуки храмовых колоколов и раковин! [70] – промолвила Сёнагон. – Когда их слышишь, то и впрямь ощущаешь себя в уединенной обители.
С некоторыми людьми никогда не выходишь за рамки пустых любезностей, а с другими становятся понятны даже невысказанные вещи. Это не обязательно означает схожесть характеров: во многом мы с Сэй Сёнагон были как вода и масло, и все же я чувствовала наше сродство.
Хорошо известно, что в возрасте тридцати шести лет женщина уязвима. Она открыта для дурных воздействий и должна принимать особые меры предосторожности, чтобы на протяжении всего года сохранять телесное и душевное равновесие. Выяснилось, что ровно четыре года назад, когда Сёнагон находилась в этом опасном возрасте, внезапно умерла ее госпожа Гэнси и жизнь вмиг утратила всякую определенность. Возможно, будь Сёнагон моложе – или старше, – ей удалось бы восстановить положение при дворе, но, по ее словам, она просто сдалась. Уже не раз обжегшись, писательница не стала добиваться нового назначения и была весьма удивлена, обнаружив, что после краха карьеры к ней вернулись прежние бодрость и жизнелюбие.
Скучала ли Сёнагон по дворцовому бытию? Да, но и у нее остались воспоминания, над которыми следовало поразмыслить. Она лучше любого знала превратности придворных должностей, горести и радости обособленной жизни государей.
– Так хорошо, как прежде, уже не будет, – заявила мне собеседница.
В ответ на мой бестактный вопрос о том, почему в «Записках у изголовья» ничего не говорится о страданиях императрицы Тэйси, Сёнагон вздохнула и отвернулась, устремив взор на горы.
– У меня не было намерения собирать воедино случайные наброски, – произнесла она наконец. – Как вы понимаете, это всего лишь наблюдения над повседневными вещами. Но постепенно накопилась целая гора бумаг, и тогда искушение оказалось слишком велико. Корэтика принес императрице кипу тетрадей, а поскольку острой необходимости в официальных записях тогда не было, государыня отдала тетради мне. «Перенесите туда свои заметки», – предложила она. Кто устоит перед таким количеством чистой бумаги? Я обнаружила, что, взявшись за кисть, уже не могу остановиться. Не знаю, как вы пишете рассказы о Гэндзи, но мне представляется, что следует достигать такого состояния, когда история захватывает целиком и просто необходимо излить ее на бумаге.
Я улыбнулась. Похоже, особенный писательский зуд был хорошо знаком моей собеседнице.
– А потом, – продолжала Сёнагон, – карма моей императрицы рухнула. В свои последние дни, будучи на сносях и в тяжелейшем состоянии, Тэйси призвала меня к себе. Она призналась, что единственным ее утешением были описания поэтических поездок, которые мы часто совершали, игр, в которые мы играли, списки того, чем мы наслаждались. «Как хорошо нам было, – сокрушалась она, – когда мой отец был регентом». Я решила, что мои записки у изголовья станут посвящением миру императрицы Тэйси. Никаких упоминаний о невзгодах, которые навлек на нее ваш ужасный Митинага (прошу прощения). Я намеренно отказалась от определенного порядка, оставив книгу в виде подборки случайных заметок. Если бы я попыталась расположить их в хронологической последовательности, то невысказанное стало бы слишком очевидным. И представляете, меня постоянно осуждают за слишком доброжелательное отношение к Митинаге. Вы со своим Гэндзи пошли другим путем, – продолжала она. – Мне ясно, почему регент взял вас в свиту своей дочери: подозреваю, он желает приглядывать за вами. Когда я читала ваши рассказы об изгнании Гэндзи, то не могла не думать о Корэтике, брате моей дорогой госпожи. У меня слезы наворачивались на глаза, когда я представляла, как он томится на диком побережье, скучая по своим близким в столице.
Сёнагон взяла миску с рисовыми клецками и фасолью, политыми виноградным сиропом.
– Надеюсь, вы меня извините, – сказала она. – Еда – одно из тех наслаждений, которые я привыкла воспринимать как должное.
Как выяснилось, в тот день писательница еще ничего не ела.
