Я заметила столпившихся в углу галереи перед восточным флигелем дам и направилась к ним, собираясь узнать, что привлекло их внимание. В саду стояла женщина, которой я прежде не видела: маленькая, худая, с довольно резкими чертами лица, в линялом платье и с длинными, слегка волнистыми, полуседыми волосами, зачесанными назад. Она, как иные невысокие люди, держалась очень прямо и что‑то возбужденно говорила. По-видимому, несколько дам были с ней знакомы. Сзади ко мне подошла госпожа Косёсё, и я спросила у нее, кто это.
– Это же Сэй Сёнагон! – Приятельница подтолкнула меня локтем. – Знаете, та, что прислуживала покойной государыне и несколько лет назад написала «Записки у изголовья». Я уверена, что вы их читали: при дворе только о них и судачили.
– Неужели! – прошептала я в ответ. – Кому она служит сейчас?
– Никому, – ответила Косёсё. – Кажется, после смерти ее второй госпожи для Сэй Сёнагон нигде не нашлось места. Она была так тесно связана с императрицей Тэйси и Корэтикой, что все, кто желает сохранить расположение Митинаги, избегают Сёнагон. Жаль. Бедняжка живет одна, и, говорят, нынче она слегка не в себе.
Я взглянула на маленькую оживленную женщину, которая разглагольствовала, без труда удерживая внимание собравшихся, и задумалась, что испытывала бы сама, очутись я в таком же плачевном положении, как Сёнагон. Хватило бы у меня духу навещать двор соперницы моей госпожи? Едва ли. Я, без сомнения, уже давно тихо ушла бы в монастырь.
Мне вспомнилось, как в Этидзэне я читала отрывки из «Записок у изголовья». В ту пору, изголодавшись по цивилизации, я жадно набрасывалась на любые описания столичного общества. Сёнагон мастерски запечатлела сущность дворцовой жизни, обрисовав ее в изысканном и занимательном виде. Но через некоторое время я стала считать ее чересчур напыщенной. Тщетно старалась я отыскать намеки на страдания, которые должна была испытывать императрица Тэйси в ее неловком положении, но Сёнагон никогда не касалась болезненных тем, рассуждая лишь о приятном. Кроме того, меня раздражало ее злоязычие, а также стремление при любых обстоятельствах выставить себя самой умной. На оскорбительные измышления о моем муже я давно уже махнула рукой.
Но когда я смотрела на эту женщину, такую невозмутимую, несмотря на свалившиеся на нее невзгоды, то невольно испытывала восхищение. Сёнагон покинула двор пятью годами ранее, и ее платье, несвежее и полинялое, явно относилось к тем временам. От нее исходил слабый запах немытого тела, но писательницу это как будто не заботило. Мы с Косёсё присоединились к стайке дам на галерее.
Сэй Сёнагон тут же покосилась в нашу сторону и спросила:
– Кто это? В последнее время я была совсем не у дел и никого теперь не знаю.
Ответила госпожа Дайнагон:
– Это дочь Тамэтоки. Она поступила ко двору в начале года.
Сёнагон фыркнула:
– Ах да, жена приснопамятного правителя Нобутаки, не так ли? Автор рассказов о Гэндзи. Весьма рада с вами познакомиться. Скажите, как вас прозвали на женской половине? Дайте угадаю. Наверное, Фудзицубо, преступная любовь принца Гэндзи?
Ее бесцеремонность прямо‑таки ошеломляла. Я никогда не встречала столь прямолинейных людей.
– Ее зовут Мурасаки, – вставила Мия-но Бэн.
– Ну конечно, Мурасаки! – воскликнула неугомонная Сёнагон. Потом задумчиво кивнула: – Да, понимаю. Мурасаки – та, кем все мы хотели бы быть. Вам повезло. – Она сощурилась на солнце. – Что ж, Мурасаки, надеюсь, нам удастся как‑нибудь поболтать. Я восхищаюсь вашими рассказами. Честно! Вы очень умны, намного умнее меня. Я пробуду здесь еще несколько дней, после чего отправлюсь в паломничество. Перед этим вы сможете найти меня во дворце Корэтики.
Итак, Сэй Сёнагон знакома с «Гэндзи». Впрочем, не следовало удивляться: я понимала, что все написанное рано или поздно расходится по рукам, как ряска по воде, и никогда не угадаешь, где оно очутится под конец. Окружающие меня женщины взирали на Сёнагон со смесью восхищения и жалости, ведь, обернись дело иначе, ее участь могла бы постичь любую из нас. Однако утрата прежнего положения принесла ей определенную свободу. Она могла сколько угодно оставаться у Корэтики, поскольку ей больше нечего было терять. Разве заботило ее теперь, что думает Митинага? Внезапно мне захотелось расспросить Сёнагон о том, как она писала в пору пребывания при дворе. Меня интересовало, улучала ли она время на службе или же сочиняла, будучи в отпуске. Кроме того, кое-что в ее записках озадачивало меня еще с тех пор, как я впервые прочитала их.
У меня не хватило мужества самой отправиться в дом Корэтики, но я придумала способ встретиться с Сёнагон, прежде чем она отбудет в паломничество.
