– Когда еды рядом нет, я о ней и не думаю. Но когда сажусь и вижу на столе что‑нибудь съестное, вдруг ощущаю сильный голод. В любом случае рядом с вами я чувствую себя как в былые дни, – проговорила она с набитым ртом. – Нынешнее мое положение сказалось на воспоминаниях. Не странно ли: я пришла к заключению, что теперь, по прошествии времени, больше всего тоскую по тем часам, которые мы, придворные дамы, проводили в праздности, болтая, лакомясь чем‑нибудь и жалуясь на скуку. – Сёнагон покосилась на меня и рассмеялась. – Само собой, я должна была бы добавить, что лучшее в дворцовой жизни – возможность кокетничать с самыми разными мужчинами. Но увы: я не встречала никого, кто походил бы на вашего принца Гэндзи!
– Даже Корэтика? – вырвалось у меня. С тех пор, как я прочитала ее записки, меня мучил вопрос, состояли ли эти двое в близких отношениях.
Сёнагон улыбнулась.
– Да, он был милый юноша. Хорошенький и весьма неглупый. Полагаю, из тех, кого я знаю, Корэтика более всего напоминает Гэндзи. Но он лишен присущей вашему принцу чуткости, особенно когда дело касается женщин. – Сёнагон слизнула с палочек последнюю каплю сиропа и благоговейно положила их сверху на миску. – Мужчины, как вам известно, бывают омерзительны.
Когда я слушала собеседницу, мне вдруг пришло в голову, что речь ее столь же бессвязна, как и разрозненные заметки. Сёнагон же будничным тоном продолжала:
– Без надлежащей чуткости глупые мелочи могут запросто испортить самое чудесное свидание. К примеру, наступает рассвет – и мужчина тотчас вскакивает и начинает озираться в поисках своего веера и бумаг. Кажется, он более всего заботится о том, чтобы тесемки у него на шапке были завязаны как следует, а ты лежишь, чувствуя себя совершенно забытой и ненужной. Вам это не противно? Уверена, что Гэндзи никогда не уходил от дамы в такой спешке. Ваш герой знает, что дама ценит легкое нежелание расставаться с ней утром. Мне нравится, когда он медлит, пока не станет совсем светло, и тут уже сама дама чувствует себя обязанной выпроводить его, дабы защитить свою репутацию.
Я обнаружила, что нескромность Сёнагон вызывает у меня улыбку. Она умела своими рассуждениями придать занимательность самым незначительным мелочам. Я так и представляла ее при дворе. Эта женщина из всего могла сотворить спектакль с собою в главной роли. В ее устах совершенно заурядные происшествия превращались в истории, героиней которых являлась она сама. Даже в нынешнем незавидном положении Сёнагон напоминала бабочку, порхающую от одной темы к другой, я же ощущала себя гусеницей, которая прячется в тени и медленно переваривает события, чтобы превратить их в историю. Внезапно моя собеседница осеклась.
– Понимаю, вы считаете меня жалкой, – тихо вымолвила она, неверно истолковав мою улыбку.
Застигнутая врасплох, я заверила Сёнагон:
– Вовсе нет! Просто ваша независимость кружит головы таким, как я.
– Верно, я больше ничем не связана, – заявила она, отодвигая пустую миску. – Я вполне понимаю ваши обстоятельства, а вы, возможно, однажды поймете мои. Было время, когда придворный этикет имел для меня первостепенное значение, и я презирала тех, кто нарушал его, безотносительно к причинам. Ныне я наказана за тогдашнюю спесь и сама пожинаю плоды всеобщего презрения. Я кое-что вам расскажу. – Сёнагон коснулась моего рукава костлявым пальцем. – Однажды в часовню, где возносила молитвы моя госпожа, зашла старая монахиня. Она была похожа на убогую дворняжку, рыскающую вокруг в ожидании мгновения, когда можно будет поживиться подношениями в виде риса и плодов, разложенными на столе. Как же мы, дамы, потешались над ней! Никто из нас не задумался о том, как мучает бедняжку голод. Могло ли мне тогда прийти в голову, что когда‑нибудь я докачусь до такого же положения?
Я устыдилась. Это была уже не та женщина, которая сочиняла беспечно-лукавые «Записки у изголовья». После ее ухода я вдруг вспомнила, что так и не спросила у Сёнагон, продолжает ли она писать.
Почти в самом конце осени императрица неожиданно решила посетить дом своей матушки, чтобы полюбоваться прекрасной осенней листвой, которой славился дворец Цутимикадо. Среди дам, которые должны были сопровождать государыню, оказалась и я. Наконец‑то мне представилась возможность увидеть сад, о котором так часто рассказывал мне отец. Кое‑какие дамы обиделись, что их не включили в свиту, и мне передали, что они осыпают меня ехидными и несправедливыми попреками. То простое обстоятельство, что императрице, судя по всему, нравилось мое общество, вызывало исступленную зависть. Я весь год страдала оттого, что ко мне относились с незаслуженной ненавистью, однако ныне смирилась с невозможностью угодить всем. Некоторые, невзирая ни на что, всегда будут чувствовать себя ущемленными. Навязчивое внимание ко мне как к причине их невзгод объяснялось преимущественно тем, что я была новичком среди придворных.
