Я немного побаивалась оставлять приготовленные смеси в саду Цутимикадо, ведь нам предстояло вернуться в императорский дворец. Но разве можно было говорить об этом императрице? Не то чтобы я не доверяла ее матери, но преданным прислужницам Ринси не составило бы никакого труда добраться до наших горшочков и залезть в них. На всякий случай я решила отправить по образцу каждой смеси домой и попросила отца закопать их в моем саду.
Когда мы остановились в Цутимикадо, мне отвели комнату в конце коридора. Она была чудесна, и когда поднимали шторы, открывался изумительный вид на сад. Однажды утром я встала спозаранок и, подняв решетки, увидала, что в воздухе висит легкий осенний туман, а на траве сверкает роса. Я стала размышлять о том, какое здесь царит умиротворение, и вдруг услышала знакомый голос, приказывавший слугам очистить ручей от сора, мешающего течению. Из-за моста показалась фигура Митинаги. Он направился к густым зарослям патринии в южной части сада, протянул руку в гущу цветов, сорвал один стебелек, повернулся и снова пошел к зданию. Я надеялась, что регент меня не заметил, однако не тут‑то было: Митинага перебросил изящный желто-зеленый зонтик патринии через переносной экран прямо ко мне в комнату.
– Не возвращайте его без стихотворения! – крикнул он.
Даже в этот ранний час Митинага выглядел безукоризненно, я же любовалась садом, не потрудившись привести себя в порядок. Смущенная тем, что меня застали с неприбранными волосами, я спряталась в глубине комнаты и достала бумагу и тушечницу. Мне уже было понятно, что к полудню все начнут чесать языками.
Но прямо сейчас требовалось ответить. Митинага преподнес мне незатейливый и скромный цветок патринии, который едва ли можно назвать броским – но ведь и меня такой не назовешь. Это натолкнуло меня на мысль, и я написала:
– Довольно остроумно для столь раннего утра, – заметил Митинага после того, как я передала ему стихотворение через экран.
Регент попросил у меня кисть, и я заметила, что он улыбается. Туши на кисти оставалось ровно столько, чтобы он мог написать ответ на том же листе бумаги. Митинага сочинил его с поразившей меня быстротой:
Последняя строка пленяла прелестной бледностью, поскольку тушь была на исходе. Митинага не стал дожидаться отклика, и после его ухода я еще долго сидела, словно во сне, с листком бумаги в руках. Этот обмен пятистишиями оказался весьма неплох. Мне невольно подумалось, не пытается ли регент подражать Гэндзи.
Императрица вернулась во дворец первого числа десятого месяца, в первый день зимы. Поскольку у меня были нечистые дни, я получила позволение на несколько дней уехать домой. К этой поре дочь уже не так боялась расставаний, как в начале года. Она привыкла к моим хоть и долгим, но не бесконечным отлучкам, после которых я возвращалась к ней. Отец, согласно моим указаниям, бережно закопал горшочки с благовониями в саду. Он был взволнован предстоящим состязанием. Слух об этом событии распространился повсюду, и зрителей ожидалось немало. Я возлагала на свою «черную смесь» большие надежды.
Вернувшись к придворным обязанностям, я включилась в подготовку состязания. Одиннадцатый месяц – превосходное время для проведения конкурса благовоний. Холодный воздух неподвижен, и курящиеся ароматы плавают в нем, точно в густом сиропе. В таких условиях вряд ли удастся ввести в заблуждение хотя бы один нос.
