С наступлением нового года я ощутила непреодолимое желание писать. Я заранее понимала, что пора опять взяться за кисть, ибо становилась очень раздражительной. После весьма безразличного, лишь ради видимости, участия в новогодних церемониях я отправилась в уединенное горное жилище своей покойной тетушки. В это время года там было пустынно и одиноко, но это соответствовало моему настроению. Очутившись вдали от общества, я испытывала странное умиротворение. И была поражена, когда в десятый день месяца мое отшельничество нарушил придворный гонец, постучавшийся в ворота. Неужели нет на земле места, где мне не будут докучать? Сославшись на ритуальное затворничество, я отправила за сообщением, которое он привез, одну из прислужниц. Та вернулась в комнату с письмом и сказала, что посланец непременно будет дожидаться ответа.
– Он весь в снегу и грязи, госпожа, – добавила девушка.
В Мияко я все равно равнодушно отослала бы гонца прочь, но, поскольку столица была далеко, я сжалилась и велела прислужнице принести ему еды и горячей воды.
Как только она вышла из комнаты, я вскрыла конверт из плотной китайской бумаги, благоухавшей дорогим мускусом. В письме содержалась одна-единственная просьба: сочинить пятистишие о весне. Подпись отсутствовала. Это было совсем не похоже на государыню, и я предположила, что послание отправил Митинага.
Я задумалась, не желает ли он таким способом узнать о моих чувствах, после того как в течение нескольких месяцев пренебрегал мною. Ему нужно стихотворение о весне? Я набросала следующие строки:
Я переписала пятистишие водянистой тушью на бледно-коричневой бумаге, и эта неприятная бледность отнюдь не радовала глаз. В тот момент мне было все равно, вернусь ли я когда‑нибудь во дворец. Я с нетерпением предвкушала переезд в свою усадьбу на Шестой линии, который ожидал меня через несколько дней.
Однако после того, как гонец ускакал, тетушкино жилище показалось мне еще более заброшенным. Мои слуги, как мне было известно, ворчали, сетуя, что их затащили сюда в такую беспогодицу, и были недовольны тем, что пропускают новогодние торжества в Мияко. Я попыталась вернуться к письменному столу, но аромат письма Митинаги наполнял комнату, мешая сосредоточиться.
Еще через два дня я сдалась и вернулась в отцовский дом, где и находилась до тринадцатого числа, когда объявили о новых повышениях. Мой брат Нобунори, скромный писарь, неожиданно для всех нас получил пост шестого делопроизводителя в военном ведомстве. Я-то думала, что перед продвижением по службе его какое‑то время подержат на необременительной должности писаря. Затем меня осенило, что повышение брата – не что иное, как знак внимания со стороны Митинага. Эта мысль сразу показалась мне настолько очевидной, что я покраснела. Окружающие, безусловно, тоже сделали выводы. Даже отец, услыхав о назначениях, удивленно вскинул брови. Вероятно, единственным, кто расценивал повышение как заслуженное, был мой брат. Полагаю, нашлись бы и те, кто счел продвижение по службе более многозначительным подарком, чем стихотворение.
И все же я была не готова вернуться ко двору. Пребывание вдали от дворца позволило мне сосредоточиться. Нет ничего досаднее, чем с головой погрузиться в события рассказа и в решающий момент быть отвлеченной повседневным миром. Я пыталась закончить несколько глав, где в жизни Гэндзи появился новый персонаж. С тех пор, как надо мной замаячила тень Митинаги, мои чувства к Блистательному принцу постепенно изменились. Наверное, я обманывала себя, полагая, что регент потихоньку уподобляется Гэндзи, ведь на деле выходило наоборот: сам Гэндзи стал мало-помалу походить на Митинагу.
Блистательный принц собрал всех своих женщин в одном дворце, предоставив каждой собственный павильон и сад. Создавая на бумаге эту идеальную усадьбу, я с нежностью вспоминала о любви Нобутаки к садоводству. Гэндзи представлялся мне бабочкой, по очереди садящейся на каждый из цветов. Как только во дворце Рокудзё-ин все было готово, Сайсё заявила, что теперь Гэндзи больше напоминает ей паука, чем бабочку:
– Он сидит в центре своей паутины, а уловленные им дамы томятся по краям.
Я несколько принужденно рассмеялась, вынужденная согласиться с тем, что Гэндзи становится довольно противным, и решила, что надо бы встряхнуть его паутину самодовольства.
Мой герой, пекшийся обо всех дамах, с которыми когда‑либо вступал в отношения, особенно о несколько чудаковатых (вроде той пожилой принцессы с шафрановым носом), слишком возгордился своей добродетельностью. Какой он хороший, говорил себе принц, что заботится о странных созданиях, от которых любой другой давно бы избавился. Вследствие моих навязчивых понятий о порядочности Гэндзи превратился в карикатуру и наводнил флигели и павильоны двух дворцов своими возлюбленными, точно собранием редкостных диковинок.
