Поэтому я придумала прекрасную молодую девушку и назвала ее Рури. Она была дочерью Югао, дамы из дома с цветами «вечерний лик», которую Гэндзи так страстно и недолго любил в юности. Хорошо, что я последовала совету Розы Керрии и вплела в историю Югао линию с ребенком. Ныне я была готова ухватиться за эту ниточку. В некотором смысле Рури тоже превратилась в один из «потаенных цветков». Она жила в южной провинции в семье своей кормилицы и с помощью преданной служанки тайком ускользнула в Мияко, чтобы избежать брака с грубым провинциальным вельможей.
Теперь я неплохо знала вкусы придворных дам, и сюжет был призван угодить им. Насколько они тосковали по чуткому и нежному возлюбленному вроде Гэндзи, настолько же пугал их образ сильного, деятельного здоровяка, который знает, чего хочет. Пусть уж лучше героиня от него сбежит.
Карма свела двух челядинок: кормилица дочери случайно встретила старую служанку матери, и обе женщины привели Рури в сети Гэндзи. Я была довольна тем, что новая история завершила начатое много лет назад. У читателей появится шанс увидеть, как изменился мой персонаж.
Гэндзи представил Рури обществу как собственную давно потерянную дочь, хотя прекрасно знал, что она не от него. Замыслив взять в свои руки выбор жениха для девушки, он обнаружил, что у него и самого зародились чувства к ней. Когда‑то, будучи страстным юношей, принц воспылал необъяснимой любовью к Югао; теперь же немолодой министр, лощеный и распутный, пытался соблазнить Рури.
История Рури опять пробудила во мне интерес к Гэндзи. Я дала героине имя в честь своей давно умершей подруги, потому что позаимствовала у настоящей Рури однажды описанную ею сцену. По сюжету Гэндзи показывает одному из женихов лицо своей подопечной, выпустив в ее покои светлячков: именно так однажды поступила сама Рури, когда за ее сестрой ухаживал мужчина. Не зная всей этой подоплеки, читательницы впоследствии уговорили меня дать героине более поэтичное имя, и я назвала ее Тамакадзура – образ завораживающе прекрасных черных волос, украшенных драгоценными камнями.
К вящему своему удивлению, я обнаружила, что мне доставляет огромное наслаждение препятствовать любовным порывам Гэндзи.
Дома холодными утрами я поправляла одеяло, которое Катако сбрасывала по ночам, укрывала дочку до шеи и, прежде чем подняться, несколько минут лежала рядом, согреваясь. Малышка была теплой, как печка. Когда я делила постель с Сайсё в нашей комнатке во дворце, мы зарывались под груду платьев, точно кроты в землю. Я обожала проводить время с дочерью, но вынуждена была признать, что начинаю скучать по дворцовым приятельницам. Уж слишком я привыкла к чувству собственной значимости, которое возникает само собой, когда находишься в непосредственной близости от ее величества. Несмотря на мои напряженные отношения с матерью Сёси и весьма странную связь с ее отцом, императрица всегда была со мной любезна и дружелюбна. Я стыдилась того, что пренебрегаю своими обязанностями, и отец, понимая это, при любом удобном случае старался уколоть мою совесть. В конце концов я уступила его уговорам и вернулась во дворец.
Из своего сада я прихватила ветку с красными цветами сливы и преподнесла государыне вместе с этим стихотворением:
Я провела на своем посту во дворце всего две ночи, когда меня вызвали к Митинаге. Мы не общались с тех пор, как я отправила ему угрюмое стихотворение о весне и пожухлой траве под снегом, и теперь было неясно, чего ожидать.
В уже довольно поздний час я по темным переходам добралась до указанных регентом покоев. Перед тем я долго выщипывала брови, пудрилась и облачалась в новый наряд из теплых зимних платьев в розовых, зеленых и белых оттенках, сочетание которых носило название «под снегом» (то был новогодний подарок ее величества). К платьям я подвязала сзади жесткий складчатый шлейф с серебристыми узорами в виде виноградных лоз, а также решила надеть парадную китайскую накидку.
Приближаясь к покоям Митинаги, я услыхала негромкие мужские голоса, а потому замедлила шаг и выждала одну стражу [76], пока гости регента не удалились. Наконец я подошла к покоям, и прислужник сдвинул в сторону переносной экран, чтобы дать мне пройти. Я села за ширмой возле возвышения с пологом, откуда могла слышать шаги Митинаги, и стала раскладывать многочисленные подолы своих платьев: сначала, самой широкой дугой, зеленый край нижнего платья, затем три слоя розовых оттенков, подобранных столь искусно, что в свете лампы они переливались, словно лепестки цветов, и два верхних белых слоя, подобных невесомому снежному покрову. Внезапно полог раздвинулся, и ко мне, слегка пошатываясь и мурлыча себе под нос, вышел Митинага. Регент как будто удивился: он, вероятно, позабыл, что вызвал меня.
– Зачем так официально? – спросил он, окинув взглядом мое платье и позу.
