Я склонилась к самому полу и произнесла положенные церемониалом слова новогоднего поздравления: хотя шел уже второй месяц после праздников, я видела Митинагу впервые с начала года.
– Да-да, еще один год. – Регент ответил на мой поклон. – Если бы просто очередной. – Он вздохнул.
Озадаченная, я выпрямилась.
– Смерть, – печально проговорил Митинага.
– Прошу прощения?
– Сорок два, – повторил [77] он. – Мне пошел сорок второй год. Я чувствую, что почти достиг цели, лишь бы только пережить опасное время. Я мечтаю о внуке-императоре, рождение которого уже предвижу, и мне необходимо остаться в живых, чтобы выпестовать этот нежный росток.
Я заметила, что волосы у него поредели, а кожа под глазами в тусклом свете масляной лампы кажется почти фиолетовой. Это был не тот чрезвычайно самоуверенный Митинага, которого я знала. Но потом его черты смягчились, и он как бы между прочим заметил:
– Кстати, с начала года у меня не было встреч ни с одной дамой.
«Таким образом он пытается объяснить, почему так долго меня не вызывал?» – подумала я.
Регент сообщил мне, что готовится к паломничеству на священную вершину, в храм Кинбусэн, чтобы поклониться Дзао Гонгэну. Вот все и объяснилось. Чтобы приблизиться к этому могущественному божеству, требовалось достичь состояния ритуальной чистоты. В течение ста дней Митинаге следовало воздерживаться от мяса, женщин (что давалось ему с трудом), саке (что выходило еще тяжелее) и избегать любого рода скверны. Если богу будет угодно, он дарует защиту от болезней и бедствий, обеспечит долголетие и процветающее потомство.
– Взгляните сюда, – промолвил Митинага, отодвигая полог перед возвышением.
Я увидела скупо обставленное пространство с низким письменным столиком и полкой для книг. Регент указал на стопку бумаг.
– Мантры, – пояснил он. – Все они переписаны мной за последние пять дней.
Стопка была весьма внушительная. Как это похоже на него! Он всегда добивался желаемого с неуклонной сосредоточенностью. Я сразу подумала, что Дзао Гонгэну тоже стоит подготовиться получше: никогда еще у него не просил милостей человек, подобный Митинаге.
Регент поманил меня за полог, и, зная теперь об обете воздержания, я смело пошла следом, решив, что он хочет показать мне свои каллиграфические упражнения. Но в углу я заметила поднос с чарками для саке. Митинага, приметив мое удивление, улыбнулся:
– Сегодня вечером друзья убедили меня, что будет лучше на время отказаться от воздержания и начать соблюдать его в пятом месяце. Таким образом, когда я отправлюсь в паломничество, листва на священной горе Ёсино предстанет во всем своем великолепии.
– О, – пробормотала я, ощутив некоторое волнение. – Значит, до тех пор вы не должны воздерживаться от выпивки и всего прочего?
– Боюсь, что нет, – беспечно ответил Митинага. – И потому мне любопытно узнать, что там таится «под снегом».
– Что касается тех стихов… – начала я.
– Стихи тут ни при чем, – перебил он, хватая меня за рукава.
И я поняла, что регент имеет в виду цвета моего наряда. Возможно, Митинаге было далеко до Гэндзи, но мне пришлось признать, что он весьма изощрен. Похоже, Ринси до сих пор не ведает, что намерения мужа изменились, и по-прежнему считает, что он соблюдает воздержание. Полагаю, этим и объяснялось радостное возбуждение Митинаги. А также, вероятно, отсутствием женской ласки с начала года.
Мало-помалу я приноровилась к дворцовой жизни. Даже такая внушающая благоговейный трепет обязанность, как прислуживание императрице, стала обыденным делом.
Чем ближе я узнавала других придворных дам, тем отчетливее видела, что у каждой из них, как и у любого человека, есть свои достоинства и недостатки. Внутренний мир дворца казался совершенным лишь со стороны. Однако, надо признаться, некоторые мгновения запечатлелись у меня в памяти как невыразимо прекрасные.
Однажды солнечным днем (кажется, в третьем месяце), когда я прогуливалась по саду с молодой женщиной по имени Кодаю, у входа во дворец послышался шум. Мы отправились разузнать, в чем дело, и выяснили, что из прежней столицы, Нары, только что прибыл гонец с великолепной цветущей ветвью махровой сакуры. Там был и Митинага, который с довольством на лице любовался красочным зрелищем. Он увидел нас, поманил к себе и приказал:
– Пусть одна из вас отнесет эту ветку ее величеству.
Я предоставила эту честь Кодаю. Та присовокупила к цветам следующее стихотворение:
Поскольку у нас было официальное поручение, о нашем приходе императрице Сёси объявили со всеми приличествующими церемониями. Государыня восхитилась цветами и попросила меня написать ответ, что я и сделала:
