Затем посредница издала жуткий пронзительный вопль, который заставил нас всех вздрогнуть. Меня от этого сверхъестественного крика бросило в озноб. Однако госпожа Дайнагон прекратила дергаться; посредница же начала извиваться и кричать потусторонним голосом. Этот признак успеха заставил священнослужителя удвоить усилия, чтобы окончательно выманить дух из госпожи Дайнагон и вселить его в девушку. Посредница поднялась с пола и, крутя головой из стороны в сторону, принялась расхаживать по главному покою, продолжая испускать нечеловеческие стоны.
Священнослужитель потребовал, чтобы дух назвал себя. В ответ посредница пальцами оттянула веки и оскалила широкий рот. Сопротивление духа являло собой страшное зрелище, и мы съежились, едва отваживаясь смотреть на это. Перестав наконец расхаживать и орать, девушка остановилась, повернулась лицом к священнослужителю и медленно спустила одеяние с одного плеча. Она стояла, объятая дрожью, со всклокоченными волосами и наполовину обнаженной грудью. Внезапно дух заговорил низким, хриплым голосом. Мы напрягли слух, но не все услышали одно и то же.
Мне показалось, что сущность произнесла титул «служительница опочивальни», который носили многие дамы, как ныне живущие, так и покойные. Другим послышались разные имена, однако мы сошлись во мнении, что дух принадлежит к женскому полу и когда‑то был придворной дамой. Заклинатель пожелал знать, что вызвало недовольство демона. Посредница медленно помотала головой из стороны в сторону и пробормотала нечто похожее на «пылающее сердце». Священнослужитель сменил тон и призвал дух перестать нечестиво хвататься за мир живых и найти покой. Госпожа Дайнагон в эти минуты была уже без сознания, а худая девушка снова упала на пол и постепенно прекратила дергать конечностями. Дух отступился.
На обратном пути во дворец меня преследовали воспоминания о судорожных рыданиях несчастного духа. Было страшно наблюдать за тем, как упорно он цеплялся за этот мир. Разумеется, я молилась о выздоровлении Дайнагон, но молилась и об освобождении бедной призрачной сущности, кем бы она ни была. Как это ужасно – затаить обиду, которая тянется за человеком в могилу, словно липкие серые нити, опутывающие душу бесконечными страданиями. Сколь мудро поступила Роза Керрия, отрекшись от бренного мира!
Священнослужитель как будто остался вполне удовлетворен своей работой. Он объявил Дайнагон вне опасности и посулил полное выздоровление. О причине, по которой больная оказалась так уязвима перед одержимостью, заклинатель так и не осведомился. Приятельницы тоже об этом не говорили: думаю, для всех нас повод был и так очевиден.
В шестом месяце Митинага заметно ужесточил условия своего очищения. В первой половине месяца он выделил средства на полное изложение всех глав «Лотосовой сутры». Я думала, что не увижу регента, пока он не вернется из осеннего паломничества, но время от времени Митинага вызывал меня к себе, хотя никогда не оставался со мной наедине. И обязательно спрашивал, написала ли я что‑нибудь новое, а по прочтении сразу же высказывал свое мнение. Честно говоря, ситуация начинала меня тяготить. Я никак не могла отделаться от ощущения, что регента интересует только Гэндзи и его способы достичь своих целей. Вероятно, внимание к моему герою должно было мне льстить, однако вместо того – осмелюсь ли признаться? – приводило меня в уныние. Разумеется, я никогда не падала столь низко, чтобы блуждающий дух мог завладеть моим разумом и телом, но и неуязвимой не была.
Когда женщина поддается на уговоры мужчины и однажды соглашается на близость, впоследствии трудно притворяться, что это не имеет никакого значения. Мне не удавалось забыть, как Митинага уверял, будто я не похожа на прочих. Наверняка ни с кем из других дам он не мог разговаривать так, как со мной. Определенно, Митинаге было далеко до Гэндзи, но я, по крайней мере, чувствовала, что он по-своему любит меня.
Однако я задавалась вопросом, способен ли такой мужчина, как Митинага, по-настоящему понять женщину. Может ли этот прямолинейный, привыкший добиваться своего человек представить себе жизнь тех, кто подолгу ждет его благосклонности? Его супруга, по счастью, была столь же прямолинейна. Ринси не прикрывала свою ревность угрызениями совести, не владели ею и тайные демоны: при первом же подозрении они вырывались наружу, вооруженные острыми словами. Супруга регента была не из тех женщин, которых ожидаешь увидеть во власти злых духов, ибо в душе ее не было скрытых глубин, где эти духи могли бы затаиться. Однако у большинства женщин все иначе, и весьма часто чувства теряют связь со своими истоками, искажаясь до неузнаваемости. Я, к примеру, не имела права притязать на благосклонность Митинаги и страшилась признаться самой себе, насколько моя жизнь зависит от наших свиданий. Я жила ради этих встреч и вместе с тем боялась их.
