Как и Гэндзи, Митинага был погружен в себя и даже не замечал этого. Когда женщины принца поддавались злым духам, изливая свой гнев, мой герой полагал, что их губит наихудший из женских пороков – ревность. И Митинага, и Гэндзи считали себя предметами соперничества своих возлюбленных. Ни тот, ни другой не задумывались о том, что у женщин, по сути, нет иных способов избежать страданий, причиняемых мужчинами, кроме как умереть или уйти в монахини. Но читательницы меня понимали. Когда мои персонажи говорили голосами демонов или блуждающих сущностей, любая дама, жившая при дворе, знала: духи изрекают то, о чем не осмеливаются говорить сами женщины.
Я была не одинока в своих извращенных и противоречивых желаниях. Как‑то в седьмом месяце мы с госпожой Косёсё, вымыв головы, поздно вечером сидели в ее комнате. Двери в сад были открыты, и с улицы доносились шумные крики молодых людей, которые бродили по берегу реки, празднуя Танабата. Лунный свет отбрасывал дрожащие тени на заросли кортадерии, откуда‑то слышалось жутковатое постукиванье пастушка. Пастушок – птица ночная, и если задремать, то сперва кажется, что кто‑то стучится в дверь. Косёсё, попавшая во дворец девственницей в возрасте семнадцати лет, долгие годы была одной из любовниц Митинаги. Ни один мужчина не осмеливался приблизиться к ней с тех пор, как регент заявил на девушку свои права. Разумеется, это означало, что бо́льшую часть времени бедняжка спала одна.
– Слышите пастушка? – спросила Косёсё.
Я перестала причесываться и прислушалась. Тук-тук-тук. Где‑то совсем близко. Возможно, птицу потревожила молодежь, гуляющая по берегу.
Косёсё взяла кисть и написала:
Едва ли она ожидала услышать той ночью осторожный стук любовника в дверь, как, впрочем, и я. Луна поражала своей жутковатой красотой, и я поймала себя на мысли о Гэндзи. Как прекрасна была Косёсё, когда я смотрела на нее очами своего героя!
Волосы у нее были еще слегка влажные, от них исходил слабый аромат гребня из алойного дерева, которым она расчесывалась целый день. Подобно занавесу, пряди свисали прямо перед бледным профилем Косёсё, мерцая и переливаясь в лунном свете. Я подошла к ней, она протянула мне кисть для письма, и наши руки соприкоснулись. Косёсё растерла для меня тушь на камне, и когда лужица сделалась такой черной, что поглотила лунный свет, я написала:
Мне открылось, что одиночество гораздо легче переносится вдвоем.
В восьмом месяце, после того как Митинага наконец отправился в паломничество, на нас тяжелым покровом опустилась тишина. Регента сопровождало столько важных персон, что дворец казался опустевшим. Избавившись от мучительного ожидания приглашений (позовет сегодня вечером или нет?), я испытывала подлинное облегчение. В отсутствие Митинаги писать было намного легче: уже не приходилось бояться, что он выхватит незаконченную рукопись, чтобы высказать собственное мнение о развитии сюжета. В дни затишья мне стало ясно одно: нельзя стараться угодить Митинаге сюжетами о Гэндзи, но вместе с тем совершенно отделаться от регента тоже невозможно. У моего героя была своя карма. Я не могла отрицать, что Митинага повлиял на его личность, но отнюдь не благодаря своим непосредственным указаниям. Блистательный принц менялся сам по себе. Если у него и прибавилось повелительности, что ж, такое случается, когда человек со временем обретает более высокое положение в свете.
Той осенью я переключила внимание на других персонажей. И оказалась настолько поглощена творчеством, что едва могла сосредоточиться на дворцовых обязанностях. Государыня мне потакала и после возвращения Митинаги позволила до конца года побыть дома. Я оправдывалась тем, что для сочинительства мне необходимо уединение, однако на самом деле, несмотря на внешнюю твердость, меня страшно беспокоила мысль о том, что я снова увижу регента.
Я работала над «Гэндзи» всю зиму. К той поре мне уже слегка досаждало, что окружающие отождествляют меня с госпожой Мурасаки только потому, что я взяла себе это прозвище. Я стала подумывать, не освободить ли Мурасаки от мирских забот: пусть примет постриг. Однако Митинага отнесся к этому неодобрительно, и я сочинила, что Мурасаки страстно желает принять постриг, но принц ей не позволяет.
Когда Гэндзи и Мурасаки мне надоедали, я писала письма отцу. Он всегда интересовался людьми, с которыми я сталкивалась по службе, и я начала описывать разных дам, встретившихся мне во дворце. Я была потрясена, когда случайно наткнулась на пачку этих посланий, вложенных отцом в сборник китайских стихов. Понимала ли я, самодовольно живописуя нравы своих приятельниц, насколько я на них похожа? Вот, например:
