Вот так я расписывала отцу своих сослуживиц, без сомнения воображая себя вполне беспристрастной и непредвзятой.
Вернувшись во дворец в новом году, я услышала шепотки о том, что императрица, возможно, беременна, хотя утверждать наверняка еще слишком рано. Я уже успела подметить, что государыня спит больше обычного и плохо себя чувствует по утрам. Кажется, паломничество Митинаги принесло желанные плоды. Кормилица Сёси, разумеется, хотела немедленно сообщить ему важную новость, но мы все отговаривали ее, доказывая, что лучше сначала удостовериться. Все знали, какой шум поднимет регент, услышав такое.
На третьем месяце о беременности ее величества было объявлено официально. Как и следовало ожидать, Митинага был вне себя от радости и приказал возносить молитвы во всех крупнейших храмах. Он обладал просто невероятной силой воли. Любой, кто оказался бы на пути этого восходящего солнца, рассеялся бы, как утренний туман. Так, в глубокой тени очутился Корэтика, и тьма коснулась всех связанных с ним. Сын его покойной сестры Тэйси на тот момент все еще был первым кандидатом в наследные принцы, но положение грозило измениться, если императрица Сёси родит мальчика. А разве у Митинаги, которому всегда везло, могло быть иначе? Бедную маленькую принцессу Биси, чье рождение стало причиной смерти предыдущей императрицы, пришлось удалить из дворца вследствие болезни [78]. Девочке было всего девять лет – на год больше, чем моей Катако. Всякий раз, когда я видела Биси во дворце, она так напоминала мне дочь, что щемило сердце. И вот теперь она лежала без сознания в доме своего дяди.
В четырнадцатый день того же месяца мой отец благодаря своим выдающимся познаниям в области китайской словесности был удостоен должностей делопроизводителя пятого ранга (второго с конца) и младшего ревизора левой канцелярии. Он был в восторге от назначения и благодаря своему возвышению рассчитывал получать еще больше приглашений на поэтические вечера.
С началом лета императрица на оставшееся время беременности вернулась в дом своей матери. Я снова очутилась среди тех немногочисленных дам, которых государыня взяла с собой. К той поре я была уже совершенно равнодушна к ядовитым колкостям тех, кто остался не у дел. Наша процессия, направившаяся из императорского дворца в Цутимикадо, поражала роскошью. Толпы людей, с изумлением наблюдавшие за тем, как мы шествуем мимо, должно быть, принимали нас за небесных существ, на краткий миг очутившихся на земле. Иногда мне самой было трудно поверить, что я часть этого великолепия.
На сей раз я заняла другую комнату, в переходе, соединяющем главное здание с восточным флигелем. Прямо под переходом с моей стороны протекал садовый ручей. Госпоже Сайсё отвели покой рядом со мной, и мы решили убрать перегородку между двумя крошечными комнатушками, соединив их в одну большую общую комнату. Мне очень понравилось тихое журчание ручья, особенно когда я в первый раз легла спать: плеск воды прогонял тревожные мысли.
В трех разных покоях дворца были сооружены святилища для вознесения молитв о благополучии Сёси. Восточный флигель превратили в главную молельню. Свечи горели там непрерывно, днем и ночью, вероятно для того, чтобы Митинага мог в любой миг зайти туда и обратить свои молитвы к священной вершине, прося Дзао Гонгэна ниспослать его дочери сына.
Митинага был так поглощен молитвами, что в том году не уделил особого внимания традиционно пышному Празднеству Камо. Вместо этого он раньше обычного приступил к изложению книг «Лотосовой сутры». По почти случайному совпадению первая глава Пятой книги выпала на пятый день пятого месяца. Во дворец прибыла великолепная процессия монахов и придворных с дарами, прикрепленными к золотым и серебряным ветвям. Из-за совпадения пятого месяца, пятого дня и пятой главы у многих ветви были в виде стеблей аира. Считается, что эти приношения – память о том, как юный Будда собирал хворост и воду для своего святого учителя Аситы, но в моем сознании их образ упрямо сливался с образом самого Будды, смиренно служащего Митинаге. Я всецело уверена, что регент так и задумал с самого начала, и меня раздражало, когда люди рассуждали о чудесном совпадении. Неужто они воображали, что Митинага не умеет считать? Предполагалось, что мы все сочиним пятистишия к этому случаю, и я сперва написала без обиняков:
Но вечером, пока я любовалась садовым прудом, досада утихла. Его воды, такие чистые, что взор достигал дна, были даже прозрачнее, чем днем, и отражали свет факелов. Я обнаружила, что, если сосредоточиться на словах «Лотосовой сутры», вся земная суета куда‑то улетучивается.
