Хотя меня одолевало множество забот, мне достаточно было вспомнить о Розе Керрии и ее созерцательной жизни, чтобы успокоиться. И отчего‑то я поймала себя на том, что с трудом сдерживаю слезы. «Почему бы не порадоваться событиям этого дня?» – выбранила я себя.
Вдыхая свежий аромат, исходящий от связок листьев аира, которые были развешаны в наших покоях, я написала:
Некоторые из наших дам сидели на галерее в ожидании вечерних мероприятий. Госпожа Дайнагон, устроившаяся прямо напротив меня, выглядела подавленной. Она до сих пор была молода и красива, но время от времени ее духовный недуг возвращался. У нее всегда был необычайно бледный цвет лица, но теперь она заметно похудела и казалась очень слабой. Госпожа Дайнагон прочла мое пятистишие и глубоко вздохнула. Затем взяла кисть и что‑то быстро набросала. Оставив бумагу на столе и сославшись на головную боль, она удалилась к себе. Я заколебалась, но, когда Кодаю заглянула мне через плечо, подняла листок. Вот что написала госпожа Дайнагон:
Кодаю покачала головой. Все мы, за исключением одной-двух злобных ведьм, которые радовались падению прежних фавориток, беспокоились о госпоже Дайнагон. Ее волосы, когда‑то пышные и красиво уложенные, сделались тусклыми и тонкими. Нет ничего удивительного в том, что, наблюдая за уродливыми вещами, мы испытываем подавленность, но я заметила, что куда чаще к тому же итогу приводит созерцание вещей красивых. Я хорошо понимала чувства Дайнагон, хотя некоторые женщины осуждали ее стихотворение за чрезмерную мрачность.
Церемонии продолжались всю ночь. К рассвету большинство обитателей дворца удалились на покой, но мне не спалось. Я тихонько выскользнула на мостик и, прислонившись к перилам, устремила взгляд на ручей, вытекающий из-под здания. Облака успели лишь слегка порозоветь. Хотя не было ни дымки, как весной, ни тумана, как осенью, их отсутствие не делало небо менее прекрасным. Меня внезапно охватило желание непременно поделиться с кем‑нибудь своими наблюдениями, и я постучала в решетку угловой комнаты госпожи Косёсё. Сонная, она уступила моему настоянию и выбралась на галерею. Пока мы обе сидели там, любуясь садом, я написала:
Госпожа Косёсё взяла свою кисть, обмакнула ее в тушь на моей тушечнице и вывела:
Мы тихо беседовали, пока совсем не рассвело, после чего ушли к ней в комнату. Косёсё, изящная, как плакучая ива, бесспорно, была одной из самых уточненных придворных дам императрицы, однако на людях держалась так застенчиво и неуверенно, что не могла самостоятельно принять даже самое простое решение. Косёсё служила при дворе гораздо дольше меня, но оставалась такой же наивной и невинной, как новички. Если какая‑нибудь негодяйка распускала о ней слухи, бедняжка принимала это близко к сердцу и падала духом. Ее ранимость приводила меня в отчаяние. Я не могла не думать, что Косёсё подходит для дворцовой жизни еще меньше меня.
Косёсё встречалась с Митинагой дольше прочих дам и, само собой, все это время терпела холодность Ринси. Хотя часто казалось, что силы Косёсё на исходе, ей как‑то удавалось сносить обиды. Меня утешало, что не я одна «горючие слезы глотаю».
На столике лежало длинное крепкое корневище аира, оставшееся со вчерашнего праздника. Бледно-желтое, с розовинкой на шишковатых утолщениях, оно будто грозило вот-вот лопнуть от переизбытка соков.
– Это от его превосходительства, – пояснила Косёсё. Она взяла сей весьма двусмысленного вида предмет и повертела в изящных ручках. Потом положила его обратно на стол, взяла свою тушечницу, написала следующее пятистишие и, обернув им корневище, вручила мне.
Я была тронута тем, что Косёсё доверилась мне, и, вернувшись в свою комнату, долго размышляла над тем, как обыграть в ответе ее двоякий образ. В конце концов я сочинила и отправила ей это стихотворение:
