Одно время я избегала писать даже простейшие китайские иероглифы и притворялась, будто не в состоянии разобрать и надпись на ширме. Но императрица как‑то отвела меня в сторонку и велела не обращать внимания на таких людей, как Саэмон-но Найси. Однако, когда Сёси просила меня почитать ей что‑нибудь из Бо Цзюй-и, мы обычно прятались от посторонних глаз. У каждой из нас были собственные причины держать занятия китайским в тайне. В конце концов Митинага проведал об увлечении дочери, и по его заказу для государыни сделали несколько чудесных свитков с китайскими текстами. Регент усматривал в наших штудиях хороший способ начать образование ребенка еще в утробе матери – естественно, предполагая, что родится мальчик. По счастью, Саэмон-но Найси так и не узнала о наших с императрицей занятиях. Страшно подумать, чем это закончилось бы.
Кто бы мог подумать, что дворцовая жизнь полна беспрерывных огорчений!
К седьмому месяцу императрица сделалась такой грузной, что уже с трудом передвигалась, однако ей пришлось вернуться в дом матери. Наша свита, на сей раз далеко не столь пышная, покинула дворец Итидзё утром в шестнадцатый день, незадолго до рассвета, чтобы избежать жары и шумихи, и прибыла в Цутимикадо как раз к утренней трапезе. Нас поселили в тех же самых комнатах, что и раньше, и они показались такими знакомыми, будто мы никогда отсюда и не уезжали.
Ребенок должен был родиться в девятом месяце, но нетерпеливый Митинага усердно молился, чтобы младенец появился на свет пораньше. Наконец кто‑то подсказал регенту, что природой предусмотрен определенный срок и его просьба может обернуться страшным несчастьем. Тут он поспешно отрекся от молитв о приближении родов. Пожалуй, если бы Митинага мог, он предпочел бы выносить дитя в собственном чреве. Регент пребывал в столь взвинченном состоянии, что ни один человек не мог долго находиться рядом с ним.
Однажды ночью мне показалось, что в дверь тихонько стучат, но я не стала выяснять, в чем дело, лишь затаила дыхание и за последующие часы не издала ни звука. Наутро служанка, принесшая завтрак, украдкой передала мне стихотворение:
Митинага и впрямь спятил! Я пожалела бы его, не будь он столь самонадеян. Набросав следующий ответ, я передала его через ту же служанку:
В одиннадцатый день восьмого месяца, незадолго до рассвета, ее величество отправилась в Покои посвящения, расположенные в юго-западном углу усадьбы. Вместе с ней в экипаже находилась ее мать, а придворные дамы переправились через пруд на лодке. Я же припозднилась и пропустила бóльшую часть церемоний. Госпожа Сайсё сообщила, что в зале собралось двадцать священнослужителей, каждый из которых счел себя обязанным произнести небольшую благопожелательную проповедь.
– Они беспрестанно перебивали друг друга и запинались, так что мы едва удерживались от смеха, – рассказывала Сайсё.
Знатные особы развлекались тем, что рисовали на бумажных лотосовых лепестках, которые полагалось позднее раздать на церемонии, маленькие белые пагоды.
Когда ритуал завершился, сановники один за другим вывели лодки на середину водоема. Таданобу, управляющий делами дворца государыни, пересек пруд, поднялся на галерею и оперся на перила лестницы, спускающейся к кромке воды. Хотя водные прогулки мне не слишком‑то по душе, я позволила затащить себя в лодку с несколькими женщинами помладше и оттуда увидела, что Митинага причалил ко дворцу и вошел внутрь. Через несколько минут я заметила, что Таданобу тоже поднимается по лестнице в надежде перекинуться парой словечек с Сайсё. Вероятно, управляющий пытался воспользоваться удобным случаем навестить подругу, пока государыня поглощена беседой с отцом. Эта парочка разыграла настоящее представление: Таданобу находился на галерее, Сайсё же пряталась внутри, за ширмами, и оба делали вид, что никаких тайн меж ними нет. Сёси не одобряла шашни прислужниц, поэтому нам приходилось напускать на себя строгость, граничащую с ханжеством.
Луна взошла еще до темноты и плыла в легкой дымке осеннего ночного неба. Юные сыновья Митинаги разместились в одной лодке и распевали современные песенки. Уже вернувшись в здание дворца, мы слышали их сильные молодые голоса, разносившиеся над водой. В одну лодку с юношами забрался и пожилой главный казначей, однако он смиренно ретировался на корму, не желая подпевать молодежи. Внезапная обуявшая казначея застенчивость выглядела довольно забавно, и женщины, сидя за ширмами, посмеивались над ним. Я вспомнила строку из баллады Бо Цзюй-и «Широкий океан» и вслух пробормотала:
– «И в лодке он как будто ощущает груз прожитых лет…»
