В семнадцатый день того же месяца ко мне в комнату ворвалась Кодаю и сообщила, что из дворца прибыл официальный посланец – мой брат! Государь поручил ему передать письмо Сёси, и Нобунори вручил послание делопроизводителю императрицы, а теперь сидит в первом пролете южной галереи главного здания с четырьмя или пятью знатными молодыми людьми, которых знает по совместному посещению петушиных боев. Они усердно подливают ему саке и вспоминают прежние дни. Эта весть меня встревожила.
Однако я ничего не могла поделать, и мои худшие опасения сбылись. К тому времени, как придворные дамы приготовили ответ государыни для передачи во дворец, брат успел изрядно накачаться. Когда ему вручили ответное послание и подарки, он неуклюже взял их и, даже не поклонившись, кивнул один раз. Всего один! Потом с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, спустился в сад, где все же попытался поклониться, но уронил один из подарков, поднял его и побрел прочь. Могу только представить, как хихикали на галерее дамы, глядя вслед моему братцу. Какая мерзость!
Слухи о позорном поведении Нобунори распространились по всему дворцу. Госпожа Косёсё даже осведомилась у меня, действительно ли шестой делопроизводитель военного ведомства, который был здесь днем, мой брат.
Увы, я не могла отрицать правду.
В шестом месяце изложение глав «Лотосовой сутры» наконец завершилось, и суровая атмосфера религиозного благочестия, в которой мы прожили больше месяца, смягчилась. Все ощутили облегчение, но тут внезапно стало намного хуже принцессе Биси. В какой‑то момент она будто бы пошла на поправку, поскольку, чтобы спасти маленькую принцессу от смерти, знаменитый священнослужитель Монкё заручился чудодейственной целительной силой некоего будды. Однако болезнь вернулась и через несколько дней унесла жизнь ребенка. Мы не присутствовали на похоронах, так как опасались дурного влияния на нашу госпожу, я же могла думать лишь о собственной дочери, Катако.
Придворные дамы выполняли свои обязанности крайне медлительно, осоловев от зноя и печали. Почти ничего не происходило, и мы оцепенело сидели вокруг ледяных глыб, доставленных из хранилища, протирая лица кусочками льда, отколотыми женщинами помоложе. В двенадцатый день шестого месяца нам неожиданно приказали готовиться к безотлагательному возвращению во дворец. Поднялась безумная суета, причины которой никто из нас не знал. Государыня, которой следовало бы отдыхать, не сетовала, но мне все равно было жаль ее. Мы гадали, не спятил ли Митинага, хотя, конечно, понимали, что для любого поступка регента имеется веская причина.
Вскоре все прояснилось. Митинага во всеуслышанье объявил, что, по его мнению, императору в долгое отсутствие Сёси стало слишком одиноко, и регент счел, что будет правильно, если государыня вернется и некоторое время проведет с мужем, пока завершающаяся беременность не сделает ее дальнейшее пребывание во дворце неразумным. Итидзё был вынужден поблагодарить тестя за доброту, хотя, насколько я могла судить, не слишком‑то обрадовался. Наконец всплыли и тайные причины: похоже, император увлекся своей младшей супругой, дочерью Акимицу, которую пожелал повысить до третьего ранга.
Подумать только, я когда‑то ломала голову над тем, кто принял решение даровать отцу должность в Этидзэне! В те времена я наивно полагала, что император имеет хоть какое‑то влияние на государственные дела.
Понять настроения Сёси, которую бесцеремонно выдернули с насиженного места, было невозможно: она всегда безропотно подчинялась воле своего отца. Я провела с ней некоторое время наедине, поскольку, чтобы отвлечься от тягот беременности, она попросила меня обучать ее китайскому языку. Мы тщательно выбирали часы, когда рядом не было других женщин, и читали два свитка «Новых народных песен» Бо Цзюй-и. Считая себя всего лишь любителем, я предложила государыне взять в учителя настоящего ученого вроде моего отца, но она заявила, что только со мной чувствует себя непринужденно.
Поначалу во дворце безжалостно насмехались над моим знанием китайского. Одна женщина по имени Саэмон-но Найси сразу невзлюбила меня. То и дело всплывали всевозможные злобные сплетни обо мне, которые, как выяснилось, исходили именно из ее уст. Однажды император, слушая, как кто‑то читает вслух мои рассказы о Гэндзи, заметил: «Эта писательница, должно быть, читала даже “Анналы Японии”. Похоже, она и впрямь весьма образованна!» Саэмон-но Найси прознала об этом и принялась распространять в высшем свете клевету о том, будто я похваляюсь своими познаниями в китайском, и даже прозвала меня госпожой Анналы. Подумать только – меня, стеснявшуюся показать свою ученость даже служанкам в собственном доме, не то что при дворе! Я ощущала себя крайне униженной, и лишь поддержка чутких друзей позволила мне пережить те ужасные сомнения в себе и страдания.
