Не успела я опустить решетку, как посланник положил руку на раму и заявил, что подождет. По его виду стало ясно, что мешкать мне не следует. Собственно, необходимости наносить пудру у меня не было, однако я немного погремела баночками, после чего сделала несколько глубоких вдохов и вышла в коридор. К моему удивлению, мы миновали главный покой и направились к западному флигелю. Там, удалившись от грохота и давки, царивших вокруг Сёси, лицом к небольшому личному святилищу сидел Митинага. Казалось, он полностью поглощен молитвой. Лицо у него было изможденное и серьезное: очевидно, он давно не спал.
Когда слуга, тихо доложив обо мне, незаметно вышел, Митинага обернулся. Прежде чем заговорить, он пристально посмотрел на меня.
– Вы нужны мне, – медленно промолвил регент. Я молчала. – Вы нужны мне, чтобы запечатлеть этот день, – продолжал он. – Грядет самый знаменательный миг в моей жизни, и я желаю, чтобы он был увековечен во всех подробностях. Разумеется, об этом напишут и другие, – добавил Митинага, – но мне хочется, чтобы именно вы записывали все, что видите: хорошее, дурное – любую деталь. Просто ведите учет событиям. Я полагаюсь на вас.
Я в замешательстве кивнула.
– Это всё, – произнес регент и отвернулся к святилищу.
Хоть он не смотрел на меня, я поклонилась и выскользнула в коридор. Если у меня и оставались какие‑то сомнения относительно природы чувств, которые испытывал ко мне Митинага, после этого краткого разговора все они разрешились. Я была для него не более чем писцом, голосом, который поведает о нем потомкам. Уже дав согласие вести хронику, я лишь теперь начала понимать, на что подписалась.
Людей в главном покое только прибавилось. Времени прошло еще немного, и некоторые из вельмож только недавно получили известие о состоянии императрицы, после чего в спешке бросились во дворец, но места для них уже не осталось. Я протиснулась в северную галерею, где дамы теснились в такой давке, что многие лишились шлейфов и порвали рукава. Толчея была устрашающая, но уйти я уже не могла.
Императрица Сёси весь день мучилась схватками, но роды не продвигались. Злые духи один за другим вселялись в посредниц, и каждый заклинатель завывал громче предыдущего. В какое‑то мгновение все они принялись выкрикивать заклинания хором, и поднялся невообразимый гвалт. К вечеру из дворца прибыла полная карета старых дам, имевших опыт родовспоможения. Они исчезали за белым пологом помоста и снова выходили наружу, но ничего не могли сделать. Было видно, как повитухи кусают губы и прячут слезы. На задней галерее нескольким дамам стало дурно, их пришлось выносить вон. Иные от избытка чувств стонали и раскачивались, впав в отрешенное состояние.
Шум и суматоха продолжались всю ночь. Все очень устали, но никто не осмеливался уйти. Время от времени кто‑нибудь бросал пригоршню риса, чтобы отпугнуть злых духов, и зерна иногда падали нам за шиворот. Дамы, которые долго находились при государыне, естественно, были встревожены течением родов. Мне же, хотя я служила при Сёси не так давно, было ясно, что мы присутствуем при событии огромной важности.
Близился рассвет: уже наступило одиннадцатое число месяца. Из-за неестественно долгих родов дочери Митинага начал терять голову. Поскольку злым духам, изгоняемым заклинателями, казалось, не было конца, кто‑то предложил перенести императрицу в другое место, пусть и в пределах дворца. Митинага, никогда не выпускавший из рук бразды правления, дал согласие. На рассвете две перегородки с северной стороны убрали, и Сёси перенесли в заднюю галерею. Повесить там тростниковые шторы было невозможно, и роженицу со всех сторон отгородили занавесками. С ней остались дамы постарше, а женщинам помладше регент, беспокоясь, как бы толпа не причинила ее величеству вред, велел переместиться в южную и восточную галереи. Госпожа Сайсё, наряду с матерью императрицы и ее братом, настоятелем храма Ниннадзи, была одной из немногих, кого попросили остаться за занавесками, при ее величестве.
