Я закончила приводить себя в порядок первой и в ожидании Сайсё чуть приоткрыла окно, чтобы взглянуть на южный угол главного покоя, видневшийся за садом. Там стояли несколько вельмож; затем появился регент с широкой улыбкой на лице и приказал очистить ручей от листьев. Мне вспомнилось, как я слышала это повеление в прошлый раз: тогда Митинага сорвал цветок патринии и перебросил его через переносной экран ко мне в комнату. Вероятно, тот эпизод стал апогеем нашего взаимонепонимания.
Невероятно, но Митинага заметил меня сквозь приоткрытое окно и направился в мою сторону.
– Вы делаете записи? – напрямик осведомился он. – Впереди еще много событий: церемонии первого купания и поднесения меча, празднование третьего, пятого, седьмого и девятого дня жизни. Сколько всего! Я ожидаю, что вы сохраните это для истории.
Внезапно я ощутила себя опустошенной.
На протяжении десяти дней после рождения принца церемонии следовали без перерыва одна за другой. Мне слегка нездоровилось, но, невзирая на страшную усталость, я продолжала вести записи по повелению Митинаги. Я старалась изо всех сил и большей частью писала по ночам при свечах. Поскольку мне не удавалось наблюдать за всем происходящим, приходилось полагаться на сведения Сайсё, Косёсё и других приятельниц. Почетную обязанность руководить первым купанием принца возложили на Сайсё.
Начиная со дня родов весь дворец разубрали в белых тонах. Было занятно наблюдать за поведением тех дам, чье положение позволяло носить запретные цвета, ведь теперь все цвета были запрещены. Соперничество меж ними усилилось, словно женщины приняли вызов, желая выяснить, смогут ли они явить свое великолепие только при помощи ткани, не прибегая к красочным сочетаниям. Высокородные особы облачились в китайские короткие накидки из того же травчатого шелка, что и платья, с разукрашенными обшлагами рукавов, тогда как дамы более низкого ранга, особенно пожилые, надели простые накидки. Сперва они производили большое впечатление, однако в конечном счете я обнаружила, что все выглядят одинаково. Веера отличались изысканностью, но без излишней броскости; на них были начертаны приличествующие случаю изречения. Само собой, каждая дама, делая надпись на своем веере, воображала, что будет выделяться среди остальных, а посему, когда придворные наконец встретились и осознали, что являются лишь заурядными подобиями друг друга, по толпе пробежала явственная волна потрясения.
И все же общая картина поражала строгой красотой. Вышивка была серебряная, швы на шлейфах заделаны серебряной нитью, положенной столь плотно, что ее можно было принять за тесьму, узоры на пластинках вееров покрыты серебряной фольгой. Собравшись вместе, дамы были подобны заснеженным горам при свете ясной луны и едва не слепили глаза, точно покой сплошь увешали зеркалами.
Церемонии третьего дня устраивали дворцовые служители ее величества. Они преподнесли одежду и постельное белье для принца; все предметы были подбиты или обернуты белой тканью необычного рисунка. У меня не укладывается в голове, как челядинцы ухитрились все подготовить в столь короткий срок. Церемониями пятого дня руководил сам Митинага. Повсюду, словно живые подсвечники, стояли слуги с факелами, так что в саду и покоях было светло как днем. Гости толпились в тенистых местах, а люди регента сновали вокруг, улыбаясь, кланяясь и принимая поздравления.
Угощение в тот вечер разносили восемь самых молодых и миловидных придворных дам Сёси, лично отобранных Митинагой. Одетые в белые платья, с белыми лентами на волосах, они выстроились двумя рядами и передавали друг другу белые с серебром подносы. Самые обидчивые из дам во всеуслышанье жаловались, что их обошли стороной, и я была не единственная, кто подумал, что им отлично удалось выставить себя в самом нелепом свете.
По окончании церемонии многие сановники покинули свои места и перешли на мост, где затеяли игру в кости. Я заметила, что к ним присоединился и Митинага. Эта сторона дворцовой жизни всегда огорчала моего отца. Я могла только благодарить небеса за то, что брат в тот вечер находился при исполнении обязанностей во дворце Итидзё. Окажись Нобунори тут, уверена, мне снова пришлось бы краснеть за него. Под саке зазвучали и стихи; женщины, с которыми я сидела, взволновались, опасаясь, что сейчас начнут передавать чарку по кругу и нам тоже придется читать пятистишия. Мы напоминали себе, сколько стараний надо приложить, сочиняя, а потом и декламируя стихи в присутствии самого Кинто. Некоторые на всякий случай подготовили стихи заранее. Прибегнув к сравнению чарки с круглой полной луной, я придумала такое пятистишие:
Однако время шло, окружающие начали расходиться или засыпать, и никто не попросил нас прочесть стихи, что весьма огорчило меня. Думаю, мое пятистишие имело бы успех.
