Пока мы спешно приводили себя в порядок, к прибывшим дамам, по счастью, вышел Митинага. Давно я не видела его в столь благодушном настроении. Он говорил любезности, шутил с женщинами и раздавал им подарки в соответствии с рангом. Тем временем мы успели прийти в себя, после чего подошли к дамам и произнесли слова приветствия. Предстоявшие на следующий день церемонии устраивались императорским дворцом, и придворные дамы явились пораньше, чтобы подготовить все необходимое. По большей части они просто выясняли, где находятся различные принадлежности, на кого можно возложить исполнение повелений и где их разместят на ночлег. Как и мы, они были не особенно расположены к общению, а посему, ответив на вопросы и показав придворным их комнаты, мы тоже удалились к себе.
К седьмому дню все были совершенно измотаны. Императорский посланец преподнес ее величеству ивовый ларец, в котором лежал свиток со списком даров, поступивших из дворца. Я сидела рядом с занавешенным возвышением, где лежала государыня, но Косёсё находилась внутри; потом она шепнула мне, что императрица даже не взглянула на свиток, а сразу отдала его приближенным. Из-за занавесей вынесли ответные дары. Позднее, явившись сюда в поисках Сайсё, я заглянула за полог и увидела ее величество. Она опиралась на подушки и казалась совсем обессиленной. Я была поражена ее бледностью и хрупкостью. Над ложем висела небольшая масляная лампа, и в ее ярком свете полупрозрачная кожа государыни словно мерцала. Сёси выглядела совсем юной и, несмотря на усталость, очень красивой, особенно благодаря густым черным волосам, собранным на затылке: едва ли ожидаешь найти столь милые черты в особе, которую торжественно величают матерью страны. Приметив меня, императрица слабо улыбнулась.
– Как по-вашему, когда мы вернемся к нашим занятиям китайским языком? – прошептала она.
Мне вдруг стало ужасно жаль Сёси. Каждый раз, когда меня особенно утомляла бесконечная череда официальных торжеств, я напоминала себе, что обязанности молодой императрицы, которой приходится сносить все это, невзирая на слабость, гораздо обременительнее. Я пробормотала что‑то ободряющее и выскользнула из-за полога. В тот вечер празднование было особенно шумным. Я сослалась на головную боль и сумела улизнуть пораньше. Позднее выяснилось, что бедной госпоже Коме, новой придворной даме, повезло куда меньше.
На восьмой день мы расстались с белыми платьями и опять облачились в цветные. Белый помост разобрали, повесили новые занавеси с узорами, напоминающими разводы на древесине. И хотя вернувшееся разноцветье радовало взор, белоснежное убранство тоже было по-своему красивым. Белизна придавала всему изумительную четкость, как на тех штриховых рисунках, в которых длинные черные волосы почти отделяются от бумаги. Церемонии девятого дня устраивали приближенные наследного принца, и дамы облачились в темно-красные платья и полупрозрачные газовые накидки. Выглядели они невероятно изысканно, сочные краски услаждали наши взоры. Это было последнее официальное мероприятие, посвященное рождению принца, что придавало церемонии особое значение. Однако я получила бы от нее куда больше удовольствия, не будь я обременена обязанностью внимательно наблюдать за происходящим и делать заметки.
Посреди ночи ко мне постучалась Косёсё. Я, по своему обыкновению, не спала и еще до того, как раздался тихий стук в дверь, услышала шуршание шелковых подолов по полу и тишину, наступившую вслед за остановившимися шагами. Я впустила ее. Сайсё уехала домой, и я была одна. Над западными горами висела уже два дня шедшая на убыль луна, наводя на сад серебристые тени. Косёсё легла рядом со мной и деликатно зевнула.
– Вы поступили умно, уйдя пораньше, – заметила она. – Там уже дошло до бесчинств. Знаете Кому, ту новую придворную даму?
Кома была очень хороша собой, но притом юна и неопытна. Каким‑то образом она оказалась втянута в забаву пьяных сановников и, не ведая, как половчее ускользнуть, не сумела выпутаться из неприятной ситуации до того, как все зашло слишком далеко.
– Начали с обычных дурачеств, – рассказывала Косёсё. – Заговорили о кормилице Сё, и старый Тосиката заявил, будто ему тоже нужна кормилица. Он ощупывал Кома сальным взглядом и упрашивал ее дать ему грудь. «Мне только попробовать!» – клянчил он. А потом другой, сами знаете кто, долго пытался положить голову ей на колени.
Невинность, надо полагать, неотразима. Мне стало жаль несчастную: теперь и она начнет сплетать для себя непроницаемый кокон беззаботной хрупкости, которым все мы давно обзавелись.
– По правде говоря, она не раз могла вырваться, – досадливо махнула рукой Косёсё, – но, по-видимому, совсем растерялась. Под конец Митинага, сняв с себя одно из платьев, преподнес его девице в дар.
– И она взяла? – спросила я.
– Смутилась и попыталась отказаться. Сдается мне, Кома даже не понимала, что означает такой подарок. Однако Митинага продолжал настаивать.
– Запасаясь отличным поводом заглянуть к ней попозже, – добавила я.
– В общем, бедняжка была вынуждена уступить.
